Чтение онлайн

Джей разрезал живот и вынул внутренности сразу же, как его убил. Если этого не сделать, тело распухнет и взорвется в считанные часы. Он вынул и сердце с легкими. Перед тем как подвесить труп, Джей промывал пустые полости из шланга, поэтому они становились гладкими и обескровленными. Ведь кровь быстро портится и издает насыщенный острый смрад. Джей узнал это еще в шестнадцать, когда порезал большой палец и сохранил кровь в пузырьке, чтобы нюхать, как она разлагается.

Он надавил пальцами на грудь мертвеца, оставив вмятины на холодной поверхности, затем нежно погладил края огромной раны, любуясь слоями кожи, плоти, кости. Джей облизнул кончики своих пальцев, покрытых леденящей влагой. Пенис запульсировал. Голова словно переполнилась трупными мухами, колючей проволокой, кипящим шлаком.

Джей запрокинул голову и закричал в потолок. От стен и бетонного пола отразилось эхо. Он не понимал, вопит ли от боли или от радости, но рев вернулся в него обратно, войдя через каждое отверстие, наполнив неведомой силой.

Затем Джей пал на колени и поместил голову в живот подвешенного трупа. Впился зубами в мясо, которое по степени плотности превратилось в жесткий пудинг. Он отдирал куски кожи и плоти с края раны, глотал их целиком. По подбородку текла слюна, перемешиваясь с остатками сока, сохранившегося в холодной ткани. Джей прошел ладонью по позвоночнику, меж ягодиц, скользнул пальцем в заднее отверстие, увидел его с другой стороны полости. В какой-то момент он кончил, и сперма стекала по бедрам почти незамеченной – маленькое жертвоприношение этой невероятной усыпальнице.

Несколько минут Джей стоял на коленях на твердой поверхности, восстанавливая дыхание; щека прижалась к левой грудной мышце трупа, рука обхватила плавный изгиб его плеча. Из холодильника исходил сладостно-холодный воздух, затягивая его в мечту смерти. Когда Джей наконец смог подняться, он чувствовал себя рожденным заново.

Он покинул рабский барак и вернулся в дом помыться и одеться. Намыливаясь, Джей ощущал, как исчезают разные вещества: следы бурной ночи с Тра-ном, сукровица трупа, собственный высохший пот с привкусом наркотиков. Выйдя из-под душа, Джей оказался одновременно спокойным и ужасно возбужденным. Оба состояния были покрыты налетом страха, который всегда шел с ними рука об руку, как кислотному путешествию сопутствует стрихниновый конец. Антракт в сарае снял напряжение, вернул шаткое равновесие.

Однако он не мог отказаться от ночной вылазки.

ЕСЛИ БЫ ТЫ ЖИЛ ЗДЕСЬ, ТО БЫЛ БЫ МЕРТВ.

Я увидел эту фразу, аккуратно выведенную черным маркером, на светло-розовой стене. Я не мог понять, что она могла бы значить, но принял ее за дурной знак. Меня еще не качало от выпитого, но все к тому шло. Французский квартал оказался не таким грешным местом, как я ожидал. Я представлял серые закоулки Сохо, скрытые секс-шопы и пип-шоу через глазок в стене, изворотливых клиентов, снующих в темные двери. Однако секс во Французском квартале был выставлен напоказ, чтобы приносить радость и прибыль. На витринах Бурбон-стрит лежали цветные пластиковые пенисы и ароматизированные смазки, резиновые любовники и кожаные ремни. Стрип-бары выставляли на улицу зазывал, чтобы расхваливать мерзкий набор пороков. Секс – или по крайней мере оказание суррогатных услуг – казался основой туристической достопримечательностью.

Дальше по Бурбон-стрит огни становились тусклей, музыка громче и искусственней, людей меньше и преимущественно мужского пола. Напитки в барах стоили дороже, чем в заведениях для туристов, но я уже приближался к высшей степени опьянения, которую мог себе позволить. Следующие несколько часов я буду выветривать из себя алкоголь, кружась в потоке хмеля, но не давая унести себя течению. Одурманенность разума – не единственное наслаждение, которое я искал в тот вечер.

Я перемещался из одного бара в другой, втягивая пиво и атмосферу, замеряя душевный настрой разных сборищ. В некоторых местах народ был молодым, шумным и задорным. В иных преобладали пожилые мужчины, с жадностью высматривающие людей до тридцати пяти. Кое-где хватало и того, и другого люда, и именно там я оставался дольше всего. Никто не смог бы счесть меня за странного типа, я вписывался туда словно завсегдатай. Никому не показалось бы, что я слишком молод или слишком стар, чересчур модный или чересчур праведный. Никто не поставил бы Барбару Стрейзанд в проигрывателе-автомате.

Со мной заговорили несколько мужчин. Я болтал, позволял угощать себя напитками, в конце концов прощался с ними, живыми и нетронутыми. Некоторые не нравились мне физически, а притягательность плоти – основной момент. Другие казались чрезмерно умными, трезвыми, слишком хорошо владели собой.

Я всегда искал в знакомых долю неуверенности, не то чтобы очевидную жажду смерти, но нечто вроде апатии к жизни. Последние годы создано много описаний стереотипа убийцы, ряд списков и схем, призванных воссоздать характер закоренелого душегуба. А как насчет типажа идеальной жертвы? Они ведь существуют так же, как и мы, и неумолимо движутся к своей гибели.

Да, конечно, бывают жертвы, которые просто оказались в неподходящем месте в неподходящее время. Но есть и беспризорники, которые бесхитростно бродят по миру, предлагая себя любому.

Я хочу сказать, что идеальные жертвы больше похожи друг на друга, чем те, кто забирает у них жизнь. Опытному убийце необходимо быть яркой личностью, даже если под вспышкой и блеском скрыт лишь непроходимый вакуум. Но даже на пороге смерти жертва более бестелесна, чем субстанция.

Не обращая внимания, по каким улицам блуждал, я оказался в месте под названием «Рука славы». Я где-то читал, что рука славы – магический талисман, сделанный из мумифицированной руки убийцы. В том опьяненном состоянии это показалось мне хорошим знаком.

Я заказал себе выпивку, чтобы не терять обороты, водку с тоником, которую можно потягивать медленнее, чем пиво. Нашелся столик с хорошим видом на весь бар. Заведение было оживленным, но не набитым до отказа. Я избегал больших сборищ, потому что там всегда кто-нибудь окажется рядом, когда хочешь уйти незамеченным.

Бар напоминал грот – уютный и мистический. Потолок украшала решетка, с которой свисали пластмассовые гроздья мелкого винограда. Главное освещение шло от желто-зеленой рекламной таблички какого-то пойла. Из проигрывателя-автомата звучали эстрадные исполнители, отсутствовал ненавистный телевизор, который светится и мигает в большинстве американских забегаловок. В углу стояла белая мраморная статуя, словно часовой, с пустыми глазами, как призрак.

Я окинул взглядом народ. Юные панки, ребята в коже и цепях, парочки элегантных мужчин и одиночки в поиске партнера. Интересно, похож ли я на последних, хотя вряд ли. Я слишком спокоен, слишком замкнут. Ни к кому не подсаживаюсь. У меня так всегда. Мои собеседники сами подходят, усмотрев во мне то, что им нужно.

Я чувствовал себя глупо в джемпере и громоздких штанах, а добротное английское пальто снял. В воздухе веяло холодом, точнее, влажными испарениями, которые окутывали углы и поднимались из стоков. Но я только что приехал из Лондона, где ноябрьская влага словно злобными руками скользит за жесткий ворот, берет за глотку, покрытую мурашками. Там ноябрьские ветра пронзают глубже, чем скальпель, который я украл.

Впервые после того как я до смерти убаюкал себя в Пейнсвике, мне было уютно, я был практически доволен. Ко мне в любой момент мог подойти милый парнишка, созревший для расставания с жизнью. Я нашел бы местечко, чтобы заняться с ним сексом снова и снова. Мне так этого хотелось, что было все равно, что случится дальше. Если меня поймают, я попрошу убить меня, я ни за что не вернусь в тюрьму. Если бы меня отказались умертвить, я бы силой воли ушел в другой мир и на этот раз остался бы там.

Я закрыл глаза и почувствовал приятное головокружение. Когда я открыл их вновь, то увидел его. – Простите за беспокойство. Голос был мягкий, но звучал отрывисто. Я пробился сквозь туман нахлынувших грез, как зубчатый нож через марлю. Справившись с ослепительным блеском бара и искажением чужих очков, я узрел любовь всей моей жизни.