Чтение онлайн

Его еда была привычней: ханойский пхобо, огромная чаша с нежным мясом, говяжьим рубцом и эластичными рисовыми макаронами в прозрачном остром бульоне. Блюдо подавалось со свежей зеленью, дольками лимона и огненным красным перцем. Тран удивился, когда увидел его в меню, поскольку обычно такое подают в Ханое – северной столице. Тран решил, что вьетнамцы едят его повсюду.

Это откровение натолкнуло Трана на мысль о том, насколько обособленную жизнь ведет его сообщество. Он вырос, ничего не зная о быте других собратьев, тем более американцев, кроме тех обрывков информации, которые получил в школе. Люди в Версале жили как во вьетнамской деревне средних размеров, вылезали в город только по необходимости, а ели, работали и любили среди себе подобных. И они наказывали своих детей за попытки выйти из их мира.

Они с Сореном говорили о том, каково уходить из дома, как ты остаешься там до последнего, пока не выгонят, как у тебя не возникает желания вернуться до того момента, когда в голове вдруг всплывет какая-нибудь деталь. Кувшин с водой в холодильнике, старый мамин туалетный столик, грозящая обвалом груда вещей в собственном шкафу. Для Трана это был беспорядок в ванной, домашний кавардак, о котором он сразу подумал, когда увидел стерильную уборную Джея. Он вспомнил, как мастурбировал там, вспомнил мешочек с волосами всех цветов и вздрогнул.

Сорен, кажется, понимал широту и глубину эмоций, которую человек испытывает к семье, лишившей его права быть частью себя. К тому времени как убрали тарелки, Тран решил, что между ними возникла тонкая дружественная связь. У него давно не было друга, который не хотел бы переспать с ним или купить у него кислоту. Тран вроде и не встречал белого человека, которого не интересовала бы одна из этих вещей или обе. Во время десерта – крепкого кофе со сгущенкой для Сорена и коктейля из джекфрута с мороженым для Трана – он почувствовал смелость спросить:

– Ты давно видел Люка Рэнсома?

Что-то проскользнуло в серой дымке Сореновых глаз, некая вуаль жалости и осторожности. Тран понятия не имел отчего. Они почти не были знакомы, когда роман был в разгаре, и Сорен принадлежал к тому типу людей, к которым Люк испытывал неприязнь.

– Да. Давно.

Сорен, очевидно, хотел добавить что-то еще, но промолчал.

Тран заерзал на стуле, поиграл с металлической подставкой для салфеток, с бутылочками соуса для рыбы, уксуса и приправы срираха, которая неизменно присутствует в любом вьетнамском ресторане. Сорен что-то знал о Люке. Может, только про положительный анализ на ВИЧ, может, что-то еще. Тран больше не мог сдерживаться:

– Что ты хочешь сказать? Говори.

– Ничего. Просто когда я последний раз видел Люка, он очень переживал из-за тебя.

Тран пожал плечами.

– Если звонить мне в три часа каждую ночь целый месяц, посылать мне любовные излияния на двадцать страниц и грозить убить – значит переживать, то, видимо, ему нелегко пришлось.

Сорен поднял выщипанную бровь.

– Он грозил убить тебя?

– Однажды он собирался похитить меня и изнасиловать. Сказал, что будет неделю держать меня взаперти, трахать без презерватива, вынудит глотать его сперму и кровь. – А еще он сказал, что заставит меня полюбить это дело... но об этом не стоит упоминать. – Затем обещал отпустить, и я смогу зарезать его, если у меня возникнет такое желание, но заявил, что умрет он счастливым, зная, что я тоже заражен.

– Люку никогда не умереть счастливым, – пробормотал Сорен.

Тран уставился на его руки, обхватившие стакан с молочным коктейлем, на шероховатые кутикулы и грязные костяшки.

– Ты знаешь, что Люк болен СПИДом?

– Да, знаю. У меня тоже обнаружили вирус.

Тран чуть не подавился последним кусочком мороженого. Он не мог поверить. С Люком все понятно, он неразборчив в связях, постоянно на вечеринках, ему осточертела жизнь, его мозг горит, тело и сердце открыты любому количеству яда. СПИД – не самая тяжелая карма, которая могла на него свалиться.

Между Люком и Траном десять лет разницы. Они побывали в столь непохожих местах. Трану нравилось проводить время с человеком старше его и тем не менее во все врубающимся. Люк писал, трахался, путешествовал. Он знал суть всех вещей, и не только факты, но истины бытия, и мог говорить о них часами. Тран часто чувствовал себя в его присутствии немым и невежественным. Однако Люк выуживал в нем интеллект и находил людей его возраста забавно аморальными. Люк преклонялся перед нежным молодым телом.

Все же, когда у Люка выявили ВИЧ, разница в возрасте помогла Трану понять многие вещи. Он думал о том, что у Люка была сотня любовников в Сан-Франциско и во время путешествий по стране. Он знал, что взрослые мужчины часто болеют, они – последнее поколение, которое наслаждалось сексом без страха. В отрочестве, в двадцать с лишним лет, те геи редко сталкивались со СПИДом. А Тран с Люком были так осторожны.

Интересно, осмотрителен ли Сорен. Тран не мог сказать точно, но Сорен казался на год-два моложе его самого.

Видимо, лицо Трана изображало искреннее изумление, потому что Сорен рассмеялся.

– А ты что думал, нам никогда не подхватить заразы, если мы юные и красивые? Надеюсь, ты сдавал анализ?

Тран кое-как кивнул.

– Все еще отрицательный?

Тран снова кивнул, однако отвел взгляд. Сорен наклонился через стол и положил руку Трану на запястье.

– Прости меня. Мы так привыкли обсуждать свое положение, что смертельная болезнь начинает казаться мелочью. Мне не стоило спрашивать.

Трана встревожило прикосновение Сорена, и он резко убрал кисть из-под его холодной сухой ладони. Когда бы Тран ни зашел во вьетнамский ресторан, ему казалось, что все взгляды направлены на него, что люди высматривают в его поведении любое отклонение от нормы. Обычно его паранойя имела веские основания, если учесть репутацию Трана в Версале. Особенно сложно было есть вьетнамскую еду с Люком. Хотя тот знал, что в таких местах не стоит трогать своего любовника с той же вольностью, как во Французском квартале или даже на улице, Тран все равно вздрагивал каждый раз, как их руки тянулись за одной и той же тарелкой или колено Люка случайно наталкивалось на его ногу под столом. Его боязнь привлекала больше внимания, чем любое касание.