Чтение онлайн

На Кадьяке Резанову сообщили о благополучном прибытии "Невы" после отвоевания Ситхи и о том, что Лисянский после зимовки, двадцать дней назад, ушел в Ситху, чтобы оттуда направиться в Кантон, на встречу с "Надеждой".

Резанов заторопился, хотел застать "Неву" еще в Ситхе и потому решил ограничиться здесь лишь самыми необходимыми мероприятиями. Больше всего беспокоило духовенство. О его жизни на островах Резанов был осведомлен еще в Петербурге, так как прочитал не только все документы, имевшиеся в правлении, но и доносы и письма, посланные в разное время в синод. Привезенного же "Невой" отца Гедеона он знал по совместному путешествию как робкого, безобидного и недалекого человека.

Выслушав доклад Гедеона, Резанов позвал остальных монахов, Германа и Нектария, и, не подавая руки, строго сказал:

– Вами очень недоволен святейший синод. Господину прокурору его досконально известны все здешние дела: вмешательство ваше в распоряжения главного правителя, плохие, отнюдь не христианские, отношения друг с другом, из рук вон скверная работа по приведению в христианство язычников, по просвещению их и смягчению нравов в духе православной веры, наконец, леность и праздность, коей вы предаетесь. Считаю своим долгом предупредить, что в силу предоставленной мне власти я церемониться с вами не буду, и ежели вы когда-нибудь осмелитесь что-либо сделать без разрешения правителя или вмешиваться в гражданские дела, то пощады не ждите. От меня будет дано повеление немедленно высылать такого преступника в Санкт-Петербург, где за нарушение общего спокойствия будет он лишен духовного сана и примерно наказан, яко изменник отечеству.

Дружный грохот неожиданно упавших к ногам Резанова трех тел заставил его невольно вздрогнуть.

– Простите, ваше превосходительство, будьте милостивы!
– взмолились монахи.

– Встаньте... прошу вас, встаньте, - несколько раз повторил ледяным тоном Резанов, брезгливо глядя на унижающихся, забывших про свой духовный сан священнослужителей.

– Встаньте!
– топнул он, наконец, ногой.

– Не встанем, пока не простишь, милостивец, ваше превосходительство, упорствовали монахи.

– Ну, так и лежите себе!
– сердито проговорил Резанов и вышел в соседнюю комнату.

– Миновало, - сказал, еще лежа на полу, отец Нектарий.

– Кажись, миновало, - с некоторым сомнением в голосе подтвердил отец Герман и стал подыматься.

– Я вам покажу, стервецам!
– зловещим шепотом прошипел поднявшийся раньше всех Гедеон, грозя двум остальным кулаком.
– Будете у меня ходить по струнке!

– Отче, прости!
– опустились оба перед Гедеоном на колени, молитвенно складывая ладони.

– Глядеть противно на вас обоих... Подымитесь!
– сказал он и тоже, брезгливо морщась, подражая Резанову, вышел вслед за ним.

– Вот гадюка!
– в один голос обменялись впечатлениями Герман и Нектарий, встали и в сердцах сплюнули на пол, и затем на цыпочках подошли к двери и прислушались.

– И вы тоже хороши, отец Гедеон, - говорил повышенным голосом Резанов.
– Столько времени не можете справиться и навести у себя порядок!

– Трудно, ваше превосходительство, - еле доносился из-за двери елейный тенорок Гедеона.
– Увещевание не помогает, ваше превосходительство. Огрубели здесь, оскотинели, тут надо бы либо заточение, либо железы.

– Злая ехидна, - прошипел Нектарий, а затем от волнения и негодования оба не выдержали и, толкнув дверь, медленно вошли. Придерживая наперсные кресты, оба истово перекрестились на икону и отвесили поясной поклон Резанову, после чего по его приглашению, нервно перебирая на коленях складки ряс, уселись на краешек табуретов.

– Крестили вы здесь несколько тысяч и этим хвастаетесь, - опять заговорил Резанов.
– А не видите, что идолопоклонник как был, так им и остался: в одном углу у него Спаситель на кресте, в другом - идол. На обоих крестится, обоих тухлой китовиной кормит и обоих бьет, ежели не потрафили. Думаете, кивнул-мигнул - и православный христианин готов?

Монахи потупились и исподлобья многозначительно уставились на Гедеона, который действительно просто сгонял крестящихся американцев в море и там крестил их толпами.

– Про Ювеналия слышали?.. Только завели хороший торг на Аляске, обещавший большие прибытки, тотчас поскакал непрошеный туда, да и давай работать: насильно крестил и венчал на родных сестрах, девок отнимал у одних и отдавал другим. Пускал в ход и кулаки. Долго терпели, а стало невтерпеж убили. Дальше - хуже, заодно и всю русскую артель перебили: ни одного живым не выпустили... Как вы думаете, сколько времени носа туда нельзя показать? Сочтите, сколько убытку произошло от одного сего неистового безумца. Почему не посоветовался с главным правителем? Ведь он хозяин, он отвечает за все. Вольничанья, повторяю, не потерплю!..

Монахи смиренно молчали.

11. РЕЗАНОВ И БАРАНОВ

Жутью повеяло на Баранова ледяное "благодарю вас", небрежно брошенное Резановым, когда Баранов ввел его в отведенное на высокой горе помещение.

Баранову очень не понравился этот вылощенный петербуржец, высокий и худой, с холеными, бледными и набухшими в суставах подагрическими пальцами. Привычка Резанова картавить, медленно, как-то по-особенному процеживать слова сквозь зубы и затем старательно нанизывать их; его снисходительный взгляд сверху вниз на маленького Баранова, его короткое "подумаю" или расслабленный и брезгливый взмах костлявой руки, обозначающий не то "отстаньте", не то "не говорите вздора", действовали угнетающе. В разговоре с ним Баранов терялся и умолкал.

Его ближайший помощник и заместитель Кусков недоумевал, куда вдруг делась кипучая энергия, непреклонность, звучавшая во всех распоряжениях этого волевого, решительного человека. Баранов как бы застыл, потерял веру в себя. Он сбился с тона и на распоряжения Резанова безразлично отвечал: "Делайте, как знаете, пусть будет по-вашему".

Казалось, что эти люди, выходцы из двух разных миров - камергер, выдающийся прожектер высоких канцелярий и купец, прошедший суровую школу жизни, привыкший полагаться только на самого себя, - не могли понять друг друга.

Резанов творил планы для выполнения их другими. Баранов неутомимо действовал сам, легко применяясь ко всякому положению и находя наилучшее практическое разрешение всех трудностей, встречающихся на его пути. Эту энергию Баранова не могла сломить самая суровая действительность, но она замерзала от холодного дыхания таинственного, туманного Петербурга в лице приехавшей "особы". Баранов упрямо стал твердить одно и то же: "Освободите, я ухожу". За ним то же самое повторял Кусков.