Камуфлет
Шрифт:
Бинокль укрылся под полой пальто. Взамен полковник Герасимов извлек карманные часы дешевого польского серебра, с которыми никогда не расставался, и засек время:
– Двадцать минут, с запасом – в половине одиннадцатого…
Именно столько отвел Александр Васильевич на зябкое ожидание.
10 августа, чуть позже, +16 °C.
Зимний дворец, Дворцовая набережная, 32
Тревожное ожидание не оправдалось. К несказанному облегчению, почтили не личной, а общей аудиенцией. Родион Георгиевич и так выдержал строгий допрос «Зачем с утра пораньше парадный сюртук со шпагой», отговорился заседанием в министерстве, как водится, не мог достать извозчика, и сейчас занимался тем, что приводил в порядок растрепанные чувства. К тому же мешала шпага. Казалось, она задирает фалду или уткнется между ног.
Депутацию гостей, включая репортеров благонамеренных газет, отвели в предел малой парадной залы, где наскоро объяснили, что позволительно в присутствии монарших особ.
Наконец вензельные двери медленно открыли величественную залу.
Их просили пройти.
Ее Величество, государыня императрица, восседала на уютном диванчике в окружении Их Светлостей Великих княгинь, держа на коленях Его Императорское Высочество Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича. Будущий самодержавный властелин одной шестой части суши и прилегающих морей с интересом разглядывал новые лица, но более старался поймать кружева маменьки.
Долгожданный цесаревич показался здоровым и упитанным ребенком. Притом удивительно симпатичным, если не сказать очаровательным. Случилось маленькое чудо – немецкая кровь испекла сдобный русский пирожок. На мордашке аппетитно пухлились румяные щеки. Если бы не статус ребенка, Ванзаров не удержался бы и ущипнул пышку.
Алексей отличался красивым, чуть полноватым овалом лица и удивительными глазами: огромными, словно взятыми с картин Рафаэля. Ребенок вобрал лучшее обеих пород: тонкие сжатые губы от датского дома, крепкий нос – от Романовых. В платьице и с русыми кудряшками он казался очаровательной куклой или шестой девочкой в семье. Через года у России будет поразительно красивый царь.
Между тем наследник изволил развлечься и потянулся к полу, чтобы цапнуть башмачок фрейлины. Императрица подхватила сына, строго выговорив:
– Нелзья, Алексис! Как вам нье совестно? Ай-ай-ай!
Говорила она с мягким акцентом.
Характер у ребенка оказался бойкий, но покладистый. Он послушно вернулся на колени матери, но тут заметил другую игрушку – блестящие пуговицы мундира Ванзарова, протянул пальчик и заявил:
– Ася!
Вне протокола улыбнулся Родион Георгиевич монаршему вниманию и, честно говоря, захотел схватить карапуза, посадить на закорки да покатать «лошадкой». Какое все-таки счастье – мальчик в семье!
Барон Фредерикс направил церемонию приема в правильное русло. Нынешнее событие лишь недавно появилось в дворцовом протоколе. После катастрофы января в высших сферах поняли, что императору не хватает прямого общения с народом в виде верноподданнического изъявления чувств. Те, кто готов был от чистого сердца выказать благонамеренность, допускались непременно. Во дворце и Царском уже побывали депутации фабрично-заводских рабочих, промышленников, купцов, земства, сестер милосердия, матросов с «Варяга», фронтовиков из Маньчжурии и даже банкиров. Депутации от просвещенной интеллигенции так и не дождались, потому сгодились сироты. Напоследок. Но прием отнесли государыне. Лучшие из обездоленных детей должны были лично засвидетельствовать почтение к монархии под присмотром преподавателей.
За сирот выступал директор Никольского института Вячеслав Пантелеймонович Кулебяко, вернее, он зачитывал полагающийся адрес, но так переполнился чувств верноподданнических, что дрогнул голосом и пустил слезу. Трогательный момент излился хоровым исполнением тоскливой песни на стихи Шиллера.
Наследник откровенно заскучал и сладко зевнул.
– А теперь, Ваше Величество, позвольте от имени всех сирот империи, согреваемых вашей неисчерпаемой заботой, преподнести скромный подарок Его Императорскому Высочеству, – директор сломался в глубоком поклоне.
Императрица вынужденно улыбнулась.
Дамы в серых платьях передали короб, расписанный жар-птицами.
Алексей заметил короб и оживился.
Лично рукою Кулебяко деревянная крышка была снята. Вздох удивления прошелестел среди фрейлин. Чтобы скопить на такой подарок, всем сиротам империи пришлось бы работать не покладая рук десятилетия. Фигурка серебряной птички в бриллиантах произвела фурор.
– Прошу оказать честь поднести лично, – сладострастно прошептал Вячеслав Пантелеймонович и сунул феникса Ванзарову. – Раз уж мы имели счастье приютить ваших дочурок. Так сказать, в знак нашего благорасположения…
Спорить, отказываться или протестовать в Высочайшем присутствии было немыслимо и невозможно, с какой стороны ни посмотри. Следовало и виду не показать, насколько неожиданным, странным, но совершенно логичным оказался этот сюрприз. Все-таки филеры не зря провели бессонную ночь.
На верных руках коллежского советника птичка приблизилась к наследнику.
Ребенок вытаращил глазенки, заулыбался и протянул ручки. Подарок оказался тяжеловат. Императрица приняла статуэтку сама, с искренним удивлением оценила бриллианты и спросила, есть ли механический секрет.
Родион Георгиевич указал на маленький ключ и скважинку для него.
Ванзарову оказали честь, милостиво соизволив воспользоваться его помощью.
Проверенные репортеры быстро заскрипели верными карандашами.
Щелкнула заведенная пружинка. Феникс повел головкой и захлопал крылышками. Его Императорское Высочество изволили заливисто смеяться.
Аудиенция быстро закончилась.
Государыня выразила удовольствие и обещала печься обо всех воспитанниках, как о своих детях. Великие княжны удалились в сопровождении фрейлин, а наследника унес дюжий матрос гвардейского флотского экипажа. Алексей не выпускал подарка и, как любознательный ребенок, уже пытался узнать прочность крылышек феникса.
Сиротам подарили портрет монарха с дарственной надписью, один на всех, и повели в столовую для прислуги, где накрыли чай со сладостями. Репортеры бросились сдавать историческую новость в вечерние выпуски. А Ванзаров удостоился минуты личного внимания императрицы. Но и этого было довольно.
На выходе Родион Георгиевич поймал Кулебяко, который, казалось, готов был лопнуть от переполнявшего благолепия, и мягко полюбопытствовал, кто же это подсказал умную мысль подарить столь редкий подарок.