Карантин
Шрифт:
Наверное, это гены виноваты, думала я. Не одна ведь Ксюша в нашей семье такая. Старшая Ксюшина сестра не такая разве? Сколько раз Анюта поцеловала Ксюшу? НИ РАЗУ! За 4 года 9 месяцев НИ РАЗУ. А ведь Анюта любит Ксюшу, и Ксюша обожает её. И при этом НИ РАЗУ за почти пять лет Ксюшиной жизни не было позыва ни обнять, ни поцеловать друг друга. Что это??? Птички, зверушки – и те ласкаются, а две девочки, две любящие сестры – НИКОГДА! Так в моих ли силах что-либо изменить?…
Они могут сидеть рядом на тахте, одной четыре года, другой уже двадцать пять, Анюта мастерит какую-нибудь игрушку, у неё это здорово получается, Ксюня смотрит с восхищением, они перешучиваются, – и при этом между ними как будто стеклянная стена.
Непостижимая для моего понимания сдержанность чувств.
Гавр говорит: “Это от застенчивости”.
Не знаю, не понимаю… Можно стесняться посторонних, но своих, близких?… Не понимаю.
Ночью, вместо того, чтобы спать, наплакалась от души. Первый раз за всё больничное пребывание. А утром, когда пришёл Антоша, выплеснула на него всё своё отчаянье. Хотя понимаю, что нельзя на детей выплёскивать свои проблемы. Но эта проблема – не только моя. Она общесемейная. И нам всем нужно попробовать, постараться понять нашу девочку.
Мы долго сидели с Антошей в промятых креслах у лифта, я, не в силах сдержаться, опять плакала, вот, совсем раскисла, нехорошо это, а сынок гладил меня по голове, утешал, как ребёнка.
“Милый мой мальчик! Ты-то хоть меня любишь?” – “Конечно, люблю, мамася. Да и Ксюша тебя любит, я уверен”.
– Тогда почему же она отталкивает меня?!
– Просто, я думаю, наша Ксюша слишком быстро выросла из детства…
От его слов мне стало ещё печальнее. Я вспомнила, какой Ксюша была ласковой в раннем детстве. Как она расцеловывала каждого из нас перед сном! И меня, и папу, и «Атосю». В лоб, в глазки, в щёчки, в подбородок и даже в нос! “Ксюня, хотя бы в нос не целуй!” Всячески уворачивались, – но она со смехом добивалась своего!
– Антоша, помнишь?
– Помню…
– Что же с ней случилось?
– Вот, слишком стремительно прожила своё детство…
– Да, наверное, ты прав, как это ни грустно. У меня, действительно, нет ощущения, что я общаюсь с четырёхлетним ребёнком. Ей не четыре – ей четырнадцать! У неё переломный возраст со всеми его странностями и заскоками. И если думать именно так: что ей четырнадцать, – то всё объяснимо и ничего странного в её поведении нет. Многие подростки бунтуют против нежностей, отстаивая таким способом свою независимость.
– Да, это так.
– Но ты был другим.
– Я был другим… А Ксюша – такая. Она очень необычный человек.
– Слава Богу, хотя бы ты не отталкиваешь меня.
Антон крепко держал меня за руку, и рука у него – сильная и горячая. Эта рука не даст мне утонуть в волнах отчаянья…
Когда я вернулась в палату, Ксюша сидела и вырезала. Она не спросила меня, где я так долго была, и почему у меня заплаканные глаза. Не заметила? Или ей просто всё равно?
– Посмотри, как я петуха здорово вырезала! – сказала она и протянула мне вырезанного петуха.
– Очень здорово. И хвост, и гребень. Молодчина.
Ну, что ж: так – значит, так. Вот сидит рядом со мной моя доченька. Да, странная, да, непонятная, да, непостижимая. Да, не любит и не умеет целоваться. (На данном этапе жизни. Почему-то разучилась). Так что ж с того? Просто все люди разные… ОНА – ТАКАЯ. И я её люблю. Люблю бесконечно. И буду с ней до тех пор, пока она будет во мне нуждаться.
Конечно, и она любит меня. Разве я не знаю, не чувствую этого? Но она передаёт мне свою любовь, свою нежность не через прикосновения и поцелуи, – а по-другому. Вот она сидит рядышком и вырезает очередного петушка, и просит: “Давай вырезать вместе”. Это и есть её объяснение в любви. А ещё она просит: “Расскажи мне ещё что-нибудь о своём детстве”. Это и есть её нежность, её ласка. Ей всё интересно про меня, она готова слушать меня все дни напролёт, с утра до вечера, – разве это не объяснение в любви? Кому ещё были так интересны подробности моей жизни, все эти детские истории, и не только детские, мои воспоминания о тех, кого я люблю. Кто ещё с такой жадностью, с таким терпением, с таким ненасытным вниманием слушал меня? впитывал?… Разве это не объяснение в любви? Разве это не близость? Разве это не глубже всех прочих, других проявлений любви?
– Расскажи ещё что-нибудь, мне интересно.
– Слушай…
Наше с Ксюшей больничное общение, этот наш уже-почти-месяц очень напоминают мне другой месяц: апрель 74-го года в Риге – мы с отцом в клинике Страдыня. Когда дни проходили в этом же ненасытном: “Расскажи!” – “Слушай… ”
Сейчас – как и тогда, двадцать лет назад, я проживаю свою жизнь заново. Тогда – с отцом, теперь – с дочерью.
Иногда мне кажется, что Ксюша настолько глубокий человек, так глубоко чувствует и переживает, так остро контактирует с людьми (на каких-то своих, непостижимых, уровнях) – что она просто не нуждается в объятиях и поцелуях. Видимо, прав Антон: она переросла их! Да и в словах особо не нуждается тоже…
А каким прекрасным было утро 1-го октября, когда отец Анатолий приехал причащать нас с Ксюнечкой!
Мы так волновались, так ждали! Утром помолились, читали Евангелие.
Потом убирали палату, навели чистоту и красоту. То и дело выглядывали в окошко: не идут ли папа с батюшкой? Волновались: починил ли Серёжа Трофимов машину? А если нет, то согласится ли батюшка ехать на трамвае? Впрочем, почему бы ему и не согласиться?…
К счастью, машину Серёжа починил и с ветерком доставил батюшку к воротам инфекционной больницы. (Наверное, это и был тот самый дирижабль, который он надул для нас во сне?…)
Батюшка прошёл в отделение беспрепятственно. А с ним – и наш папочка, который по причине своей бородатости был тоже принят за священника. В руках он нёс большущий пакет с пирожками от Гали Трофимовой, Серёжиной жены, Галя – великая мастерица в этом деле, – Ксюша оценила.
Папа вошёл в палату – и ахнул: “Как же у вас красиво, девочки! Просто филиал Речвока!”
…А потом я исповедовалась, а Ксюнечка общалась с папой. Они вышли в коридор и сидели там в обнимку в “шастиновском” кресле. Они не виделись до этого двенадцать дней! (Не считая одного раза через окошко). Самая долгая разлука папы с дочкой.