Катья
Шрифт:
Он презрительно хихикнул. Помолчав, добавил:
– Неужели тебе действительно нравится это делать? Я недавно попросил одну девчонку сделать то же самое, она отказалась. Сказала, что ей неприятно эту штуку даже рукой трогать...
– Твоя девчонка очень глупая. Я могу эту штуку, как ты говоришь, целовать с утра до вечера! И потом начинать все сначала. Но, надеюсь, ты понимаешь, что это я могу делать только с твоей «штукой»! Никому другому я никогда бы этого не делала.
Дэвид умолк, переваривая последнюю информацию. А я старалась дышать как можно тише, чтобы случайно не вызвать в нем очередного приступа раздражения.
Вдруг он повернулся ко мне и сказал:
– А как мы войдем в гостиницу, я ведь в плавках? Меня туда не пустят, – в доказательство он похлопал руками по голой груди.
– Пустяки! По дороге остановимся у магазина, я выйду и куплю тебе все что нужно. Майку, шорты, джинсы – что хочешь! – я чувствовала необыкновенный прилив энергии. – Какой у тебя размер?
– И какие-нибудь шлепанцы или кроссовки... – живо откликнулся он. – Хорошо бы нас встретили, если бы я вдруг вошел к ним голый! Представляю их рожи...
Он громко и заливисто расхохотался, полез в трусы, почесался. Мне при взгляде на него тоже стало смешно, хотя, вспомнив гостиницу, куда мы ехали, я поняла, что летом мальчишка в плавках ни у кого не вызвал бы особого удивления.
Гостиница стояла на озере, и туда на выходные приезжали из города целыми семьями отдохнуть. Ну а в будние дни огромный четырехэтажный особняк пустовал. Изредка заезжали парочки, прижимаясь друг к другу, торопились в номер, проводили там час или два, затем, несколько минут полюбовавшись видом на озеро, уезжали.
Для меня это было сейчас самое желанное место в мире, и Дэвид прав: попасть в больницу вместо райского уголка, которым мне представлялась гостиница, было бы по меньшей мере обидно. Я стала с большим вниманием следить за дорогой.
В магазине, куда я заехала минут через двадцать, особого выбора не было. Я походила между прилавками, нашла две майки, шорты, дешевые шлепанцы и, торопливо расплатившись, принесла все в машину.
– Ну и барахло ты купила, – брезгливо перебирая вещи, сказал Дэвид.
– Извини, здесь лучшего нет. Вернемся домой, поедем в хороший магазин – я куплю все что ты захочешь.
– Обещаешь? – он, хитро прищурившись, посмотрел на меня.
– Клянусь! Снимай мокрые трусы.
Мне нравилось смотреть на него. Он снял плавки. Кожа на бедрах от влажности побелела и покрылась волной мелких мягких складочек, то, что он пренебрежительно называл «штукой», сморщилось и стыдливо перекатилось в сторону. Дэвид поймал мой взгляд и раздраженно прикрикнул:
– Отвернись!
Я улыбнулась и вышла из машины. В автомате на углу купила несколько банок пепси-колы, а когда вернулась, он уже сидел одетый. Не говоря ни слова, протянула ему пепси и завела машину.
Минут через сорок мы остановились у центрального входа в гостиницу.
ГЛАВА 24
– Ну, и что было потом? – от долгого молчания голос у Алексея охрип. Он потянулся к сигарете, слегка задев ее плечо локтем.
– Ничего. Я никому ничего не сказала. Боялась...
– А он? – Катя почувствовала, что Алексей старается быть равнодушным, но что-то мешает. Обида. Он закурил. – Это... еще повторилось?
Ей вспомнились большое тяжелое тело, боль, страх и смеющиеся темные глаза.
– Нет, на следующий день он уехал, – соврала Катя. Ей снова стало страшно. Не так, как тогда, но в животе заныло от неприятных подозрений. – Зря я это рассказала!
Прижавшись к нему, она почувствовала его жесткое плечо и какое-то еле ощутимое сопротивление ее обьятиям.
Алексей молчал. Она отстранилась и внимательно посмотрела на него. В полумраке зарождающегося утра его лицо казалось более худым и злым. Взгляд неподвижно застыл на одной точке впереди. Почувствовав, что Катя смотрит на него, он закрыл глаза.
– Ты чего? – обиженно спросила она.
Алексей по-прежнему молчал. Катя откатилась от него на край кровати, завернувшись в простыню, села.
Какой же надо быть дурой, чтобы вот так все испортить! Какого черта меня потянуло исповедоваться?! – ругала она себя. – Теперь он возненавидит меня. Будет презирать, или еще хуже – жалеть! Идиотка! Кто за язык тянул?! Ведь дала себе слово: никогда и никому! И держала же слово. До сих пор. Так тебе и надо!Чтоб не думала: Алешка не такой, как все, он умный, чуткий! И потом, они же любят друг друга, при чем же здесь кто-то, кто был раньше?!
– Я никому об этом не рассказывала. Только тебе...– неожиданно для себя сказала Катя и почувствовала, что глаза наполнились слезами.
– Что же, мне тебе за это орден дать? – вдруг грубо ответил он.
– Алешка, ты что?..
– Ничего... – лениво протянул он и, наигранно зевнув, добавил: – Спать охота, утро уже...
Алексей отвернулся и накрылся одеялом с головой.
Обхватив себя руками за коленки, Катя сидела на кровати и чувствовала, как слезы текут по щекам. Она старалась не двигаться и дышать ровно, чтобы не выдать себя. Минут через пять она услышала его легкий храп. Она поднялась и, осторожно ступая, пошла в туалет. Сев на унитаз, Катя наклонилась, обхватила голову руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, заплакала.
Злость, обида, стыд, жалость к себе выходили из нее волнами, ослабив тело, согнули его пополам, бросили на пол, словно изношенную одежду. И чем больше она пыталась ухватиться за какой-то выступ, удержаться, найти точку опоры, где можно было бы набраться желания жить дальше и заставить тело быть снова сильным и упругим, тем резче была волна отлива. Влажная слабость окатывала ее с ног до головы, вопли становились протяжнее, и она испытывала непонятную радость, слыша себя издалека.
– Ты что? – руки Алексея жестко впились в ее плечи, пытаясь поднять с пола. – Что ты так воешь? С ума сошла?