Чтение онлайн

Таинственная и колоритная жизнь иммигрантов из бывшей российской империи на Брайтон-Бич нуждалась в своем Феллини. Я бывала в Бруклине редко, но очень любила сюда приезжать. Мне нравилось окунаться здесь в русскую речь, расцвеченную акцентами пятнадцати республик, гулять по деревяному настилу вдоль песчаного берега океана, рассматривать яркие типажи иммигрантов, обедать в русских дешевых ресторанчиках и заказывать русские блюда по-русски! Мне все здесь нравилось, и когда я приезжала в Нью-Йорк, всегда старалась хоть разок побывать в Литтл Одесса, как называли американцы этот район.

Но сейчас я, ничего не замечая, помчалась к гаражу, где оставила машину. Мысль о том, что уже несколько часов Дэвид один, гнала меня вперед.

Прошло три дня, как мы с ним бежали из Бостона, и все это время он со мной почти не разговаривал, только о чем-то напряженно думал, уставясь в одну точку, или смотрел мультяшки по телевизору. Странно, но ему нравились только мультфильмы. Когда они кончались или ему становилось скучно, он выключал телевизор, даже не пытаясь искать другую программу или кинофильм. На мои попытки поговорить никак не реагировал, на вопросы отвечал однозначно, иногда просто кивком головы, а чаще угрюмо молчал.

Приехав в Нью-Йорк рано утром, мы остановились в небольшом уютном отельчике «Санрайз» в Уэстчестере. Но оттуда было долго добираться до Бруклина, поэтому вечером мы перебрались в гостиницу на Оушен-проспекте. В этом трехэтажном невзрачном доме жили в основном одинокие мужчины и старухи. Попадались и русские, они, как правило, смотрели на меня в упор, от чего я уже отвыкла за годы жизни в Америке, и все, как один, были неряшливо одеты. Я старалась быстро пробегать мимо, опасаясь, что кто-то из них со мной заговорит.

В эти три дня мне часто приходилось оставлять Дэвида одного, но где бы я ни была, что бы ни делала, через пару часов возвращалась в гостиницу, каждый раз сомневаясь, что застану его там. Я постоянно боялась, что он не выдержит, сбежит к отцу, или кто-то ворвется в номер и нас ограбят, либо он кому-нибудь проболтается, что мы скрываемся, расскажет о наших отношениях. Или... Я рисовала себе страшные картины и мертвела от ужаса.

По дороге из Бостона я останавливалась у работающих круглосуточно банковских автоматов и снимала по четыреста-пятьсот долларов – максимум, который давали. А утром, когда мы приехали в Уэстчестер, взяла еще сорок тысяч долларов. Я торопилась сделать все банковские операции, пока Ларри не обнаружил это и не закрыл наш общий счет, на котором оставалось еще двадцать пять тысяч. Я знала, что у него есть еще один счет, его личный, сколько там денег, меня никогда не интересовало, но то, что там хватило бы на две его жизни, я не сомневалась.

В нашем гостиничном номере у меня в чемодане хранились все деньги – около сорока пяти тысяч наличными. Если нас ограбят – мы не сможем никуда уехать, и мой план рухнет. Но и таскать с собой такую сумму – не менее опасно.

Вот и теперь, влетев в полутемный номер и увидев валявшегося на кровати Дэвида, я с облегчением выдохнула:

– Все, послезавтра будут готовы паспорта, и мы улетим в Европу!

Дэвид мельком взглянул на меня и снова уставился в телевизор. Я легла рядом и взяла его влажную горячую руку в свою. Он не сопротивлялся, что уже было большим достижением – в последние три дня не позволял прикасаться к себе. По ночам откатывался на край кровати и затихал. А мне все это время тоже было как-то не до любовных нежностей, я уставала от страха, что нас найдут, от беготни по Бруклину в поисках поддельных документов. И, кстати, продолжала бы бегать еще долго, если бы не случай.

На второй день нашего приезда в Нью-Йорк я зашла в ресторан «Гамбринус», чтобы быстро перекусить и сообразить, куда мчаться дальше, и там встретила свою однокурсницу. Она была в компании молоденьких, громко хохучущих женщин и грузных загорелых мужчин старше сорока, в дорогих костюмах, темных рубашках с одноцветными галстуками, словно все они работали в одном мужском магазине одежды. С ними сидел какой-то, как они все говорили, знаменитый писатель, но я его имени не знала и не понимала, почему он так перед всей этой компанией лебезит. Вероятно, они оплачивали его известность. Писатель зыркал на меня глазами, невпопад рассказывал старые анекдоты, но большую часть времени многозначительно молчал и, опережая всех, разливал водку.

Моя сокурсница, Галя Глушанок, заметно округлившаяся с тех пор, как я ее видела в Москве в институте, не знакомя меня ни с кем, заставила пересесть к ним за стол и, крепко держа за руку, долго рассказывала, как ей было трудно на первых порах в Америке.

Чего ей только ни приходилось делать! Убирать чужие квартиры, сидеть с детьми, которых она ненавидела, ухаживать за капризными, выжившими из ума старухами-американками, мыть посуду в ресторане... О работе художником-оформителем она и не мечтала. Из «творческих» (она с презрением произнесла это слово) предложений за все это время было только одно: подгонять цвета на фальшивых документах. Деньги были огромные, и хотя для нее в то время любая сумма казалась подарком судьбы, она отказалась. Зачем ей такой риск?

– Галка, подожди, ты подделывала документы?

– Ну... только один раз... – Галя испуганно поджала ярко накрашенные губы. – И то не закончила...

Через десять минут у меня в руке уже был телефон Наума Борисовича, который свяжет с кем нужно.

– Катька, ну зачем тебе такая рисковая работа? – Быстро охмелевшая Галя припадала к моему плечу, и ей казалось, что она шепчет, хотя за столом все ее слышали.– За это сесть можно! Если хочешь, я тебя познакомлю с хозяином магазина в Манхеттене, он русской «клюквой» торгует. Будешь для него деревянные яйца или шкатулки расписывать. А документы – это тюрьма на полную катушку!

– Мне деньги нужны, – я пыталась высвободиться от нее. – Быстро и много. Для развода.

– А мне кто-то в Москве говорил, что ты замужем за богатым американцем и что у тебя все в порядке, даже в галереях выставляешься. Неужели разводитесь?

– Да, Галочка, не сошлись характерами.

– Ну вот, пожалуйста! Я всегда знала, что нам с американцами не о чем разговаривать! У них все мужики словно мешком прихлопнутые. Не смейтесь, это чистая правда! Я спала с несколькими. Это, конечно, приятно, когда о тебе беспокоятся, каждый раз спрашивают: а ты как любишь? а как тебе нравится? а ты не будешь против, если я это сделаю? Не буду, не буду, только сделай уже! Нет, правда, мы же не привыкли об этом разговаривать! Наш мужик – он безо всяких там вопросов, берет тебя, и все! А эти – сто раз спросят разрешения, двести раз извинятся и потом сделают то же самое! Черт-те что!

Под хохот компании мне удалось не прощаясь сбежать от разболтавшейся подруги. Галка была права. Телефон, который она дала, был тот, что нужен. Наум Борисович помог, он направил меня к Эдику из Баку, бывшему журналисту, который, по словам Наума Борисовича, как раз и организовывал такие дела. И теперь через три дня у меня на руках будут новые паспорта!

Минут через пять Дэвид, продолжая смотреть телевизор, без особого интереса спросил:

– Куда мы летим?

– Куда хочешь – в Париж, в Лондон? Или, может быть, в Мадрид? – Я чуть придвинулась к нему.