Чтение онлайн

Спустя несколько часов я уже знал, что в моем распоряжении есть две с половиной сотни десятипудовых бочек со смолой восемьдесят три бочки с дегтем, тринадцать бочек с олифой и пятьдесят четвертных бутылей со скипидаром. Последняя находку мной сразу зарезервирована для воздушного шара, а вот с остальным горючим хозяйством надо было немного поэкспериментировать, ибо необходимая идея в моей голове проклюнулась. Для ее проверки я дал специальное задание Павлонию с арапчатами и Чумакову.

Последний кстати доложил, что царь-мортира установлена на задворках церкви святого Николая напротив Никольской башни. Там где я и велел. Ибо строения этой церкви были самыми близким к стенам крепости неразобранным сооружением. Не поднялась видимо рука у губернатора на снос культового здания.

Пришла пора для первого раунда агрессивных переговоров. Для начала я запланировал продемонстрировать суть своих угроз и возможностей в надежде вразумить обороняющихся. А для этого моя мега мортира была приблизительно нацелена на дом самого губернатора на территории кремля.

Снова был поднят шар, но в качестве наблюдателя корректировщика там теперь сидел Васька Каин, волнуясь и сжимая в руках флажки.

С флажным семафором я просто намучился. Казалось бы ну что там такого сложного. Каждой букве алфавита сопоставляется одно положение флажков, плюс несколько служебных жестов. Нарисовал табличку соответствий и приказал вызубрить к сроку… Как бы не так! Тотальная безграмотность моего окружения просто парализовала эту крайне полезную инициативу. И тут мне на помощь неожиданно пришел Васька Птичник. Он сумел запомнить мой семафорный алфавит буквально на слух. Талант!

Я разучил с ним флажный вариант классической фразы из компьютерного набора шрифтов: – «Съешь же ещё этих мягких французских булок да выпей чаю». В ней, правда, повторяются только буквы современного мне алфавита. Но оно и к лучшему. Пора уже избавляться от этих дурацких ерей, ижиц и фит.

Пацан, с усердием монаха шаолиньского монастыря, отмахал флажками эту фразу несколько сотен раз. Пока в его мозгу не выросли нужные связи и это знание перешло в разряд рефлексов. Теперь он мог любой устный текст воспроизводить флажками с такой скоростью, что лично я не успевал его читать.

Как истинный царь, я тут же возложил на Ваську обязанность собрать ватагу подростков среди сирот из прибившихся к войску крестьянских семей. Обучить тех, кто сможет обучиться как он сам – на слух. И возглавить отделение сигнальщиков в моем войске в чине урядника с полагающейся оплатой, мундиром и содержанием. Впрочем, обучиться грамоте Ваську я тоже обязал.

Так что теперь взволнованный урядник Василий Каин сидел в люльке шара, а с земли за ним следили аж пятеро разновозрастных пацанов, готовясь переводить для нас флажные сигналы небесного наблюдателя.

Когда все было готово, Чумаков самолично поднес пальник к затравочному отверстию бомбарды. Она громко ухнула и в сторону крепости, по высокой баллистической траектории, полетела чугунная бомба наполненная подкрашенной водой.

С шара просемафорили: «перелет сорок саженей и сто саженей левее».

Чумаков с подручными поворочал ломами мортиру, постучал по клину вертикальной наводки ствола и снова бахнул. После третьего пристрелочного выстрела бомба наконец угодила в крышу губернаторского дома. Со стен засмеялись, начали показывать неприличные жесты.

Дураки. Пришло время для напалма.

Двух бомб хватило чтобы на территории кремля поднялся высокий столб дыма. Васька докладывал, что дом губернатора горит, а кроме того занялся каретный сарай рядом. Солдаты бегают вокруг пожара тушить не пытаются, а только ломают и растаскивают дворовые постройки, что тоже начинают тлеть. Уж больно жарко пылал губернаторский домик.

– Посылайте переговорщика.

Отдал я команду, и к бастиону, защищавшему Дмитриевскую башню, в сопровождении барабанщика, белым флагом в руках отправился Крылов. Он знал Ступишина лично, поэтому выбор переговрщика был очевиден.

Ультиматум, который тот передал обороняющимся, гласил примерно следующее: «крепость будет сожжена целиком вместе с обороняющимися если они не сдадутся на милость царя Петра Федоровича Романова. Всем сдавшимся и присягнувшим гарантируется воля. Всем неприсягнувшим только жизнь».

К моему удивлению губернатор даже не стал разговаривать с Крыловым. Вероятно, он таким образом выражал нам свое бесконечное презрение. Ну что ж. Посмотрим, что будет завтра.

Пятнадцатого марта, вечером кортеж Великой княгини Натальи Алексеевны въехал в московский Кремль. Женщина в окружении фрейлин быстро прошла в покои мужа, резким взмахом руки отпустила свиту.

Павел в шлафроке, с колпаком на голове расхаживал по комнате. Наталья Алексеевна заметила, что даже здесь, на ходу он, в туфлях и домашней одежде он марширует, как на плацу, вытягивает носок, ставит сразу, по-птичьи, на мягкий ковёр большие, не по росту, ступни своих слабых, тоненьких ног… Такие же несоразмерно большие кисти рук взлетают почти при каждом шаге, и забавная тень рисуется на ближней стене. Порою одна рука хватает разлетевшиеся полы халата, запахнёт их, упадёт – и полы опять разлетаются, как трепетные крылья большой водяной птицы пеликана, бредущего на тонких ногах и приседающего слегка на ходу, движением крыльев сохраняющего равновесие…

– Что случилось? – коротко спросила Великая княжна усевшись в кресло.

– Когда же это кончится наконец? – на высоких нотах, визгливо и в то же время хриплым, часто срывающимся голосом выкрикнул Павел – Сил моих нет! Столько лет терплю… С самого дня рождения! За что судьба потешается надо мною? Кто проклял меня? Все живут как люди… Один я… И нет конца… За что? Почему? Вас спрашиваю, Наталья Алексеевна, почему?

– Отвечайте мне по-порядку, коротко – с трудом выговаривая русские слова произнесла Великая княжна – У вас был припадок?

– Да, но компрессы помогли – Павел успокоился, сел рядом с женой.

– Орлов отбыл из Москвы?

– Вчера. Оставил за мной следить этого толстяка Апраксина.

– Гуд, гуд…

Наталья Алексеевна задумалась. А Павел опять вскочил, начал дергать щекой.

– Помолчите! – Великая княжна сжала руками виски.

Павел и не думал молчать:

– Почему? За что? Я ли виновен, что вышел таким? Я другим мог быть… Рост разве мой? Вот рука моя! Мужчины рука! Нога тоже настоящая! Большая, широкая… А тут!.. – Он ударил себя по бокам, по груди – Задушили, заморили… В шубах томила бабка, императрица покойная. Отчего мать не вступилась? Заморили, задавили с колыбели… Потом Панин калечил… Душу извратил, тело засушил… Виды были на то… Политические виды у матушки моей!.. Хе-хе-хе!.. И потом душили… И теперь дышать не дают… И говорят, что зол я… Что причуды у меня… Разве я не был бы добрым? Разве жаден, завистлив я? Людей не люблю? Бога не боюсь? Не жалею всех… Жалею. Да себя больше всех жаль… Нищий счастливее меня: у него мать была, семья… Его не теснили, не давили. Он мог смеяться, когда весело, плакать, когда скука… А я не могу. Должен под чужую флейту плясать… Оттого и стал таким… Вот, вот…