Чтение онлайн

Мойра сказала что-то насчет того, как он забавно выглядит. Но Коул продолжал таращиться на него остекленевшими глазами, рот его болезненно искривился. Потом он повернулся к ней и прошептал:

– Могу поспорить, они убили ребенка и похоронили его прямо тут, под нами…

Она в ужасе застыла, не говоря ни слова. Она сидела, не двигаясь, молча глядя на него, и Коул воспринял это молчание как согласие. Он продолжал говорить, тихо и гораздо более убедительно, чем обычно. И скоро реальность вокруг них исчезла, остался лишь ужас, который создал он, а она сидела и кивала, соглашаясь с тем, что он говорит.

Дети не должны жить в этом мире. Да, детей нужно убивать при рождении или вскоре после него. Это лучшее, что можно для них сделать. Только так и больше никак можно избавить их от бесполезной пытки, от жестоких бесчеловечных мучений, от бессмысленного злого хаоса, который и есть жизнь на планете Земля.

Подсознательно она понимала, что впервые в своей жизни видит его истинное «я», что веселый и общительный Коул – только тень, за которой скрываются его истинные убеждения. Подсознательно она хотела закричать, что он не прав, что нельзя все абсолютизировать и что за реальным человеком порой скрывается лишь тень.

Но у нее не хватало слов, чтобы выразить эти мысли, она не умела связать их в одно. Они бессознательно бродили в ней, неуправляемые и неоформленные, а Коул тем временем, как всегда, был чрезвычайно последователен. И в конце концов он ее убедил. Она согласилась со всем, что он сказал.

И вдруг он стал осыпать ее проклятиями. Она тоже обманщица! Лицемерка! Не может ничего сделать ни для себя, ни для других, потому что сама ни во что не верит!

С того дня Фермер переменился. Они уехали из захолустья в Сент-Луис, и когда он не бывал мертвецки пьян, то спешил накачаться пивом. У них был приличный запас денег; точнее, он был у Мойры. Тайно, как и многие жены – хотя она не была его официальной женой, – она годами копила деньги. Но та серьезная сумма, которую она скопила, ушла бы за месяц, если бы до нее добрался Коул, а потому, как она считала, оставался только один выход. Она занялась проституцией.

В их кругу эта профессия не считалась позорной. Наоборот, для женщины, муж которой оказался на мели, это было в порядке вещей. Но обычные шлюхи стоят пучок-пятачок, и только стильные девушки, модные, дорогие дамы зарабатывают приличные деньги.

Модно одетая, стильная Мойра приводила Коула в бешенство. Совершенно обезумев, он упрекал ее в лицемерии, в неверии. Когда она пыталась объяснить, что хочет лишь помочь ему, он отказывался ее слушать. Рассвирепев, он объявил, что по своей природе она – шлюха, и всегда была шлюхой, даже тогда, когда они встретились.

Но он ошибался. В те дни, когда она еще работала фотомоделью и официанткой в коктейль-баре, она отдавалась мужчинам от случая к случаю и получала взамен только подарки. Это не было проституцией. Ей нравились эти мужчины. Она отдавалась без задней мысли, не помышляя о выгоде, не торгуясь, и принимала подарки на тех же условиях.

Надуманные обвинения Коула, которые он то и дело ей бросал, ранили ее все сильнее. Может быть, он и не понимал, что говорит, но кто знает? Случайный удар ребенка тоже может причинить боль, иногда даже большую, чем удар взрослого, потому что в этом случае пострадавший не может ответить. Единственный выход, когда боль становится невыносимой, – сделать так, чтобы ребенок не смог до тебя дотянуться…

Последнее, что помнила Мойра о Коуле Фермере Лэнгли, – как он стоял в своем комбинезоне на тротуаре перед шикарным домом, где они жили, обливался слезами и кричал: «Шлюха!», а ухмыляющийся таксист увозил ее прочь.

Она хотела оставить ему накопленные деньги. Хотя бы половину. Но в этом не было смысла. Или бы он их спустил, или их бы у него украли. Ему нельзя было помочь – по крайней мере, ей это было не под силу. И что бы она ни делала, это лишь продляло бы его агонию.

Она так и не узнала, что с ним стало. Этого знания она избегала всеми силами. Она надеялась, что он умер. Для человека, которого она так сильно любила, это было бы лучшим выходом.

Мойра большими глотками пила третий «Сайдкар». Чувствуя себя слегка игриво (она очень боялась напиться по-настоящему), она улыбнулась человеку, который подходил к ее столику.

Его звали Грейбл. Чарльз Грейбл, менеджер многоквартирного дома. На нем были полосатые брюки и тонкий черный пиджак, глаза близко сходились к переносице, а на пухлом лице застыло капризное выражение. Подсаживаясь к ней, он напустил на себя строгость, и его губки надулись, как у ребенка.

– Погоди, ничего не говори, – сказала Мойра торжественно. – Ты Эддисон Симмс из Сиэтла, и мы вместе обедали осенью 1902-го.

– О чем ты, Мойра?! – раздраженно ответил Грейбл. – Слушай-ка, я…

– Пропало желание? – спросила Мойра. – Устали от микробов?

– Мойра! – Он сердито подался вперед и понизил голос. – Последний раз тебе говорю! Твой счет должен быть оплачен сегодня же! Все до последнего пенни, все задолженности за квартиру и все другие счета, которые у тебя накопились! Либо заплатишь, либо я тебя выставлю вон!

– Ну же, Чарльз. Разве я не оплачиваю счета? Разве мы не всегда решаем эту проблему… так или иначе?

Грейбл покраснел и отвернулся. В голосе у него появилась умоляющая, жалобная нотка.

– Я больше не могу этого делать, Мойра. Просто не могу! Люди живут дольше, чем им положено по договору, въезжают независимо от даты аренды, платят деньги, которые я не учитываю в книгах! Мне…

– Я понимаю. – Мойра взглянула на него страстно и одновременно печально. – Просто я тебе больше не нравлюсь.

– Нет, дело совсем не в этом! Но…

– Врешь ты все, – недовольно надулась она. – Если бы я тебе нравилась, ты бы так не поступал.

– Я же говорю, я ничего не могу изменить. – Тут он заметил в ее глазах насмешку. – Ладно! – рявкнул он. – Можешь надо мной смеяться, но я больше не позволю делать из себя вора. Дешевая ты… дешевая…

– Дешевая, Чарльз? Я и не думала, что я такая дешевая.

– В общем, я все сказал, – отрезал он. – Или ты оплачиваешь счета до пяти, или выметаешься, а все твои вещи остаются у меня.