Кидалы
Шрифт:
– Почему ты одет? Как мило, – сказала она. – Где моя девочка, Кэрол?
– Ее здесь нет, – сказал Рой, – Она…
– Да? Пришлось припоздниться. А ты неплохо выглядишь. – Она села, обмахивая себя ладонью. – Ну и пробки! Я бы добралась быстрее, скача на одной ножке.
Рой медлил. Ему не терпелось побыстрее рассказать ей все, но в то же время он был рад, что можно немного потянуть время.
– Как твой ожог?
– Все в порядке. – Она беспечно махнула больной рукой. – Кажется, это клеймо на всю жизнь, но в конце концов это меня кое-чему научило. Держись подальше от олухов с сигарами.
– По-моему, лучше было бы наложить повязку.
– Ну уж нет. Мне надо все время открывать и закрывать сумочку. Все и так заживает.
Она как-то незаметно ушла от этой темы; хоть ей и было приятно, она все-таки была смущена его необычным вниманием. В комнате стало тихо; Лилли вытащила из сумочки сигарету и весело улыбнулась, когда Рой поднес ей зажигалку.
– Слушай, у меня такое впечатление, что мои ставки растут. Еще немного, и я… Это еще что?
Она посмотрела на деньги, которые он положил ей на колени. Нахмурившись, она подняла глаза.
– Три тысячи, – сказал он. – Надеюсь, этого хватит, чтобы нам рассчитаться: больничные счета и тому подобное.
– Конечно. Но ведь ты не… Да нет, – устало сказала она. – Не будем обманываться. Я надеялась, что ты в честные игры играешь, а выходит…
– Ты же сама все знала, – мотнул головой Рой. – А теперь я хочу сказать тебе еще кое-что. Насчет Кэрол.
14
В квартиру Лилли залетали приглушенные, иногда усиливавшиеся звуки с Сансет-Стрип, звуки, характерные для этого времени суток, когда только начинаются вечерние развлечения и клубная жизнь. Раньше, с четырех до семи, слышался только деловитый шум города: грузовики, легкие и тяжелые пикапы, развозившие товары последним клиентам, а потом уезжающие из города; легковые автомобили, которые изо всех сил старались поскорее покинуть центр и оказаться наконец в своих роскошных владениях: в Брентвуде, Бель Эйр и Беверли-Хиллз. Машины были всех размеров и видов, начиная от гоночных, но в основном это были дорогие автомобили. Однажды, оказавшись в пробке, Рой стал рассматривать машины и, кроме двух мотоциклов и одного «форда», не обнаружил автомобилей среднего класса – одни «кадиллаки», «роллс-ройсы», «линкольны» и «империалы».
Теперь, прислушиваясь к шуму вечерней жизни, Рой хотел оказаться там, на Сансет-Стрип или где угодно, только не здесь. Желая поскорее покончить с рассказом о Кэрол, он был краток. Но сглаженный, лишенный подробностей рассказ выставлял его еще в худшем виде. Он чувствовал, что необходимо рассказать все заново, объяснить, почему именно так все вышло. Но это только бы ухудшило ситуацию: он выставит себя этаким честным, если не сказать простоватым малым, которого женщина своим глупым упрямством поставила в незавидное положение.
Рой решил, что, как эту историю ни расскажи, ничего хорошего из этого не получится. Путей для отступления не было, даже несмотря на то, что Лилли не отличалась щепетильностью и, с его точки зрения, никогда не пыталась играть роль матери.
Он вздрогнул, когда Лилли со стуком уронила на пол свою сумочку. Нагнулся, чтобы ее поднять, и замер, увидев, что оттуда выпал маленький пистолет с глушителем.
Она накрыла пистолет рукой и выпрямилась, подняв его с отсутствующим видом. Увидев, что Рою не по себе, Лилли слегка усмехнулась.
– Не беспокойся, Рой. Не скрою, это большой соблазн, но в этом случае меня лишат разрешения на ношение оружия.
– Не стоит этого делать, – сказал Рой. – Я и так причинил тебе много неприятностей.
– Не говори так, – ответила Лилли. – Ты же оплатил свой счет, разве не так? Кинул мне деньги, словно они больше не в моде. Ты все объяснил и извинился, но на самом деле ты ведь не сделал ничего, что нужно было бы объяснять и за что извиняться? Я сглупила. И она сглупила: любила тебя, доверяла тебе и всем твоим поступкам и словам приписывала самые лучшие намерения. Проще говоря, мы обе дуры, а дураков, как известно, кидалы всегда водят за нос – это их работа.
– За собой последи, – огрызнулся Рой. – Я попросил прощения и сделал все, что мог. Но если ты опять за свое…
– Но ведь я всю жизнь была такой! Со мной тебе всегда было тяжко. Во мне никогда не было ничего хорошего. И уж конечно, ты не мог упустить шанса мне отомстить!
– Что-о? – Он изумленно взглянул на нее. – О чем ты говоришь, черт возьми?
– Ты все время помнишь об этом, жалеешь себя и злишься на меня. Потому что тебе было тяжело, когда ты был ребенком. Потому что я не подхожу под твое определение матери.
Рой резко выпалил, что ни под какие другие определения она тоже не подходит. Потом, слегка устыдившись, почти с раскаянием добавил:
– На самом деле я ничего такого не хотел сказать, Лилли, ты просто задела за живое. Ты сделала для меня столько, что я и ожидать не мог…
– Ничего страшного, – оборвала она его. – Как выясняется, этого было недостаточно. Ты сам это доказал. Но мне бы хотелось кое-что прояснить. Ты думаешь, что я была плохой матерью, и не будем об этом спорить. Но не знаю, приходило ли тебе в голову, что сама о себе я так никогда не думала.
– Ну… – Он замешкался. – Нет, такое мне в голову не приходило.
– Все познается в сравнении, верно? Ты вырос в хорошем районе и мог сравнивать меня с другими матерями. Но я-то росла совсем не так. Там, где жила я, ребенок считался счастливчиком, если проучился в школе хотя бы три года. Если не умер от рахита, глистов, от голода или от чего-нибудь похуже. Я не помню ни дня с того момента, как начала что-то соображать, чтобы у меня было вдоволь еды или чтобы меня не били.
Рой закурил, глядя на нее сквозь пламя спички; то, о чем она рассказывала, вызывало у него скорее раздражение, чем интерес. Ну и что из этого? Может, у нее и было тяжелое детство – хотя он должен был поверить ей на слово. Он знал лишь собственное прошлое. И если ей самой было тяжело, если она понимала, каково это, почему поступала с ним точно так же? Почему? Она не жила в том разрушающем обществе, которое окружало ее родителей. В конце концов, она вышла замуж и уехала далеко от дома в том же возрасте, в каком он окончил школу!
Нечто связанное с последней мыслью проскочило в самую глубину его сознания, пройдя через слои рациональных доводов, которые согревали его своим иллюзорным светом, удерживая Лилли снаружи, во тьме. Он раздраженно думал о том, когда же наконец ему удастся отсюда сбежать. Больше ему не хотелось ничего. Никаких извинений или объяснений. Ему пришлось объясняться и извиняться из-за Кэрол, из-за того, что действительно был обязан Лилли. И он мужественно прошел это испытание. Однако…
Он заметил, что в комнате стоит тишина. Молчание тянулось уже некоторое время. Лилли откинулась на спинку стула и с кривой усталой усмешкой смотрела на него.