Чтение онлайн

Появились вилохвостые качурки. Во множестве они вились вокруг корабля пли плавали стайками. Одна из качурок села на палубу, и к ней с горящими глазами стал подкрадываться кот Тихон. Качурка, почувствовав смертельную опасность, заковыляла было к борту, так как не могла взлететь с палубы, но Тишка схватил ее за крыло. Храбрая птица, к восторгу матросов, наблюдавших за этой сценой, нанесла ему клювом удар по носу, и Тихон, отпрянув, стал выбирать новый угол атаки. На защиту качурки бросился Гарри Смит, но его оттолкнул Назар Брюшков и, прижав ногой крыло к палубе, схватил птицу.

— Маленькая, а кусучая, стерва. Сейчас, Тиша, я ее поукорочу на голову — и ешь себе на здоровье, ишь их сколько развелось без всякой пользы.

Гарри Смит схватил за руку Брюшкова и сказал, показав глазами на качурку:

— Шторм Петрель.

В эти два слова он вложил всю возможную убедительность. «Как можно, неужели ты не знаешь, что это Шторм Петрель?» — говорил его взгляд.

Брюшков оттолкнул его:

— Вот еще заступпик нашелся. Без тебя знаем, что о этой Петрелью делать. Я поймал, моя птица, пошел ты… — он выругался, стряхнул руку Гарри Смита и схватил качурку за шею, намереваясь разом покончить с ней. Гарри Смит ударил его ребром ладони по руке. Брюшков выпустил шею качурки.

— Ты что? — Брюшков побагровел.

Гарри Смит сказал раздельно:

— Плохо! Нет можно!

— Ух и дам я тебе сейчас, если не отстанешь. Ну что он липнет, ребята, по руке бьет?

Вокруг них образовался круг. Раздались голоса:

— Отпусти, Назар!

— Вот еще, крути ей голову!

— Пожалей птицу. Тихон твой и так поперек себя толще.

— Выпусти, выпусти!

— Рви ей голову!

— Уважь! Гришка ведь гость.

— Уважь!

— Вот я его уважу! — В круг протискивался Бревешкин. — Дай ему, Назар, или разучился! А я этой пичуге сам голову скручу, туды ее, в глыбь морскую, в английские острова!

Высоко держа бьющую крыльями птицу, Брюшков ударил Смита кулаком в грудь с такой силой, что тот отлетел к матросам, и они поддержали его, не дав упасть.

Самодовольно улыбаясь, Брюшков протянул было качурку унтер-офицеру, но в этот миг Гарри Смит рванулся к нему и ударил в нижнюю челюсть. Падая навзничь, Брюшков выпустил качурку из рук.

Матросы притихли. Брюшков встал, сконфуженно подкрутил головой, ощупал подбородок.

— Ладно он тебе врезал, — сказал Зуйков. — Парень бокс знает.

— Мы его сейчас по-русски разделаем. — Брюшков рванулся на Гарри Смита, принявшего боксерскую стойку.

— Ну, насчет драки ты оставь! — сказал Громов, становясь между противниками.

— Нет! — крикнул Гарри Смит, пытаясь оттолкнуть Громова, и добавил по-английски, что никому не позволит вмешиваться в его личные дела.

— Не гоноши, Гринька, на берегу стакнитесь, — сказал Зуйков, удерживая Гарри Смита.

Невесть откуда взялся Гоша Анархист и пронзительно завопил:

— Дай ему, Брюшков! Покажи кулацкую силу! И ты, Гринька, не подкачай! Боксом его в рыло, собачью холеру!

Подбежали матросы от фок- и бизань-мачты. Залились боцманские дудки…

За этой сценой некоторое время наблюдал барон фон Гиллер. На палубе появился радист, офицеры. Барон не стал дожидаться развития событий, быстро спустился на жилую палубу, подошел к радиорубке. В двери торчал ключ. Сколько дней он ждал этой минуты и готовился к ней! Каждый день он заменял в давно составленной телеграмме устаревшие сведения.

Опытный моряк, он определял курс и не глядя на компас: днем по солнцу, а ночью по звездам, а три дня назад узнав от Новикова координаты, он интересовался только пройденными милями за сутки и с незначительной ошибкой определял местонахождение «Ориона». За полторы минуты он был в состоянии передать все эти сведения на рейдер, где круглые сутки ждали ого сообщений.

Стрелки приборов вздрагивали: передатчик включен. На столе листки исписанной бумаги — русский текст, колонка цифр — шифровка.

Барон фон Гиллер медлил, прислушиваясь к голосам, топоту ног, доносившихся в открытый иллюминатор. Внезапно все шумы покрыл медный перезвон — боевая тревога.

Барон побелел от охватившей его ярости: все рушилось. Теперь он ничего не успеет сделать, вот уже бегут вниз по трапу. Ему вдруг захотелось броситься на приборную доску, разбить ее, вырвать приборы и топтать их каблуками. Он медленно отошел от стола, гася в себе приступ непростительной слабости. За дверями он уже окончательно пришел в себя и остановился, поджидая радиста. Когда тот подошел, он спросил, раскланиваясь:

— Спешите на свой пост по тревоге?

— Да. — Радист остановился у двери и вопросительно посмотрел на барона.

— Весьма кстати, могла возникнуть крупная потасовка, матросы слишком возбуждены. Такие вспышки следует гасить более решительно.

— Вы только ото и хотели мне сказать?

— Не только. У меня сегодня такой радостный день. Я почти свободен!

— Да, вы без спутника!

— Вот именно. — Барон улыбнулся. — Он так мне надоел, этот безмолвный страж. Войдите в мое положение, мне не с кем сказать слова на родном языке. Мой компаньон, лейтенант Новиков, изъясняется только по-английски, и то в последнее время он впал в меланхолию и много пьет, ругается по-русски или молчит. И только с вами я отвожу душу, как говорите вы, русские. Должен заметить, что в вашем языке есть много выражений, по силе не уступающих латинским.

— Последнее давно замечено, еще Ломоносовым.

— Я не знаю, кто этот Ломоносов, но следует отдать ему должное в наблюдательности. Случаем, у Ломоносова не было предков, хотя бы отдаленных, принадлежащих к немецкой расе?

— Насколько мне известно, Ломоносов — настоящий русский, без всяких примесей.

— Некоторые примеси облагораживают.

— Не все. Особенно в тех случаях, когда человек настолько совершенен, что не нуждается ни в каких улучшениях.