Чтение онлайн

Иногда я думаю, что выдумка Лема – огромный мозг без рук – это и есть Россия. Я сказал англичанину: много умных людей, но ничего не могут сделать.

– А у нас много дураков, которые что-то делают, – вежливо ответил Крэг.

Российская бедность, ох же ты, Боже ж ты мой…

– Так! Внимание все сюда! – раздался вдруг голос полковника; я аж вздрогнул от неожиданности. – Бросайте лопаты! Заломать по березе и быстро за мной!

Бросить лопату? У меня мелькнула мысль, не свихнулся ли он. Но тут, взглянув в ту сторону, откуда пришел ван Гог и куда уходил полковник с березкой, я увидел, как над головами мятущихся там людей полыхнуло пламя.

– Полковник!.. Наш!.. Рожден был!.. Хватом!.. – выдыхал Ярвет, ударяя с размаху кроной березы по огню.

Я впервые видел такой огонь. Горели кусты и молодые деревья. Горели дружно.

– Это же настоящий пожар, – сказал я.

– Это не пожар, – ответил Ярвет, тяжело дыша. – Это позор! Увеличенное!.. Как под микроскопом!.. Наше!.. Собственное!.. Безобразие!.. – говорил он, ударяя березой. – Фиглярство!.. И позор!..

Пламя гасло и тут же поднималось выше человеческого роста.

Казалось, вот-вот пойдет верховой.

– Ребята! – крикнул кто-то испуганно.

Мне стало не по себе.

– Держи! Держи фронт, держи!.. – закричал полковник. – Бросить лопаты, я сказал! Влево! Все влево!..

Я взглянул влево, увидел, что огонь быстро идет нам в тыл. Мы повернули туда. Сначала хлопали – кто березой, кто лопатой – вразнобой, но, поняв, что сложенный удар дает больше эффекта, отложили лопаты и ударили враз березами.

Едва сбили пламя, как сзади раздался крик:

– Сюда! Сюда!

Подошвы стали горячими, как утюги. Пламя обжигало руки. Дым резал глаза. Градом катил пот. От ударов тучами поднимался пепел.

– Черная баня, – блестя зубами, улыбнулся кто-то, кого совершенно нельзя было узнать по закопченному лицу.

Горбунков, увидев, как у одной из сосен начинают заниматься ветки, пошел туда. Как будто ждал этого момента, огонь встал между ним и нами стеной.

– Выходи! – закричал полковник.

– Нет, ну, сосна, – сказал Горбунков.

– Выползай назад! Выходи! Выходи! Выходи! Выходи!..

Горбунков вышел из пламени в надвинутой на голову куртке и, закашлявшись, повалился в траву.

– Семен Семеныч… – укоризненно прохрипел Ярвет.

На моей измочаленной березе почти не осталось листьев; подняв лопату, я стал подсекать новую, и тут в нашу сторону подул ветер; огонь наткнулся на густые заросли, повалил густой едкий дым, клубы его окутали нас, невозможно стало дышать. Все повалились в траву.

Кашляя, с ручьем текущими слезами, я ничего не видел, только слышал такой же кашель со всех сторон; хватая руками воздух, я уже готов был вскочить и бежать от охватившего меня страха. Но тут на какую-то секунду ветер затих. Мы поднялись и в едином порыве – даже мороз по коже прошел – ударили по огню. Раз, другой. Полетели мелкие головешки; белый дым пошел низом.

– Вот так вот, понимаешь ли, – сказал за всех кандидат наук Стамескин, невесть как очутившийся среди нас.

– О, Юра, ты откуда? – раздались обрадованные голоса.

– Да я уже третий день здесь ночую…

– Хорошо сохранился…

– Благодарю…

Заметив справа огонь – слабый, поднимавшийся нерешительно – мы развернулись и с каким-то ожесточением, изо всей силы ударили по нему. Пришибленный, он метнулся в ноги дымом, как виноватая собака.

– А ну-ка… Поможем ребятам… – тяжело дыша, прохрипел Ярвет, показывая на людей вдали, и повел нас за собой. Я ступал за ним вслед, используя лопату как посох и держа на отлете березу, колышущуюся при ходьбе, как знамя. Такое ощущение было, что мы все можем потушить.

– Эй, смотрите, что сзади делается! – вдруг закричал кто-то из отставших.

Мы оглянулись: там полыхал пожар, зло, ярко, и от нас слишком далеко. Мы остановились в растерянности.

– Вот же сволочи, – сказал Стамескин.

Каждый понял по-своему, кого он имел в виду. Я почему-то вспомнил Баварца. Где он?

– Не, надо сначала здеся, а потом туда… – сказал Горбунков.

Никто не двигался с места. Ярвет уже собрался вздохнуть – но тут полковник поднял ладонь.

– Тихо! – сказал он, прислушиваясь. После чего уронил березу. – За мной бегом марш! – скомандовал он. – Выхо-одим! – закричал, сделав ладони рупором, тем людям, которые боролись с огнем впереди.

«Танк едет», – догадался я.

Сначала он обнаружил себя треском ломаемых стволов и уханьем падающих деревьев, потом послышался рокот, задрожала листва – и вот он прошел перед нами, во всей своей мощи и дуроломности. Земля тряслась под ногами, полковник кричал что-то, широко разевая рот; никто не слышал его, и тогда он, упираясь ладонями, двинул нас вглубь Леса. На пути танка встала кряжистая сосна, он взревел, выпустив струю дыма, воткнулся в нее – и рыжий ствол с торчащими черными сучьями сломался посередине; вершина рухнула первой, и потом уже, сломанный еще раз под гусеницами, задрался вверх вывернутый с землей и мхом комель.

Вместе с изваяниями будд и каменными бабами, упавшими с неба, не помню где, мне всегда приходят на ум танки, которые тут пропали. По одной легенде Лес их спалил (в нашем музее висит картина: ствол пушки рассыпался искрами, как бенгальская свеча), по другой, они упали в провал, «в пропасть забвения», возникшую от выгоревшего торфа пустоту.

«Исчезновение вещей, условно существующих…» (Вишанкхара). Только вместо просветления – тьма. Как в «Апокрифе» Иоанна: «И он отделил им от своего огня, но не дал от силы света, которую взял от своей матери…»

И как всегда бывает при этом, пламя утихло – будто кто-то невидимый – Дух незримый, Отец, Монас – увернул фитиль. И сам Лес притих – так взрослый опускает руки при виде плачущего ребенка. Бог его знает, может, он и в самом деле испытывает угрызения совести при напоминании о войне.

Англичанина эта история потрясла; каждый встреченный им след от гусениц он внимательно рассматривал и спрашивал пытливо о танках, неизвестно куда девшихся.

…Спустя полчаса дали команду «сбор». Мы шли по просеке, перелезая время от времени через завалы и обходя вывернутые из земли огромные, в человеческий рост, корни. Огибая прорвавшийся позади нас огонь, танк принял в сторону и ехал с большим упреждением, в результате слева от нас остался обширный клин нетронутого зеленого Леса. Огонь едва был виден вдали.