Чтение онлайн

Метод шендирования был открыт Стерном в 1760 году. Выкладки Стерна не привлекли к себе внимания и были признаны утомительными, вероятно, именно в силу ограниченности их предмета сферой устойчивого бытия. Кроме того, Стерн совершенно упустил из виду проблему пробок.

Проблема пробок впервые прозвучала у Пушкина.

П. Сезанн в 1880 году вскрыл противоречие между реальной фактурой предмета и его потенцией и попытался разрешить это противоречие рассмотрением противоположных краев стола и невидимых человеческому глазу боков бутылок. Однако он ограничил рассмотрение сферой чисто фактурного движения, недостаточность какового в настоящее время математически доказывается работами А. Бартова.

Вен. Ерофеев в 1968 году впервые применил метод пробок к движению в явном виде, однако недооценка ошибок ограничила его опыт движением по замкнутой кривой, хотя, вообще говоря, если все на свете происходит неправильно, то выбор замкнутой траектории также неправилен и движение по ней ошибочно, что в принципе не противоречит нашему методу. С другой стороны, возможность медленного движения при всем этом весьма спорна.

На неустойчивость бытия первым указал А. Битов, в работе которого (1991) заметна, впрочем, опасная тенденция свести неустойчивость бытия к нестабильности быта.

Наконец, А. Лукшин в 1991 году окончательно связал римановы поверхности с существенными и необходимыми потребностями самых последних баб и вывел формулу, в соответствии с которой:

«Формы бутылки, чашки, чайника (и юбки – добавим от себя. – А. Ш.) – вечны. Они никогда не устареют, как состояние любви или жажды или, например, истины, что солнце светит».

(«Не насытится око зрением…» – «Творчество», № 4, 1991.)

Тем новым, что удалось привнести в теорию мне по мере моих скромных возможностей, явилась, может быть, связь проблемы пробок с так называемой проблемой языка; кроме того, как ни странно это, однако, по-видимому, напрашивающееся само собой добавление такой существенной и необходимой (и принципиально разомкнутой!) римановой поверхности, как юбка, в перечень ранее освоенных поверхностей – также до меня никем еще не было сделано.

Движение по методу пробок и ошибок всегда есть совокупность внутреннего движения и движения в целом. При этом для полного осуществления движения в целом необходимым условием является предшествующая ему теснота «внутренних частей» (в ломоносовском понимании; «душ» – в египетском; «души» – у христиан), а спусковым механизмом служит стремление ухватить нечто неуловимое. Исходя из сущности неуловимого, движение в стремлении ухватить его всегда есть промах; а последовательность промахов в стремлении ухватить нечто неуловимое есть не что иное, как движение опрометью.

Два примера дают представление о характере движения по методу пробок и ошибок (далее курсив мой):

1. «Я все стоял на одном месте и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.

Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где она? Что с нею? Успела ли она спрятаться? (…)

Я увидел ее постелю, перерытую разбойниками… (…)

– Барышня жива, – отвечала Палаша. – Она спрятана у Акулины Памфиловны.

– У попадьи! – вскричал я с ужасом. – Боже мой! Да там Пугачев!

Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя».

(«Капитанская дочка»)

2. « – Поверьте, – говорил князь Долгоруков, обращаясь к Багратиону, – что это больше ничего как хитрость: он отступил и в ариергарде велел зажечь огни и шуметь, чтоб обмануть нас.

– Едва ли, – сказал Багратион. (…)

– Прикажите, я съезжу с гусарами, – сказал Ростов.

Багратион остановился и, не отвечая, в тумане старался разглядеть лицо Ростова.

– А что ж, съездите, – сказал он, помолчав немного.

– Слушаю-с.

Ростов дал шпоры лошади. (…) Ростову и жутко и весело было ехать одному с тремя гусарами в эту таинственную и опасную туманную даль, где никто не был прежде него. Багратион закричал ему с горы, чтобы он не ездил дальше ручья, но Ростов сделал вид, как будто бы не слыхал его слов, и, не останавливаясь, ехал дальше и дальше, беспрестанно обманываясь, принимая кусты за деревья и рытвины за людей и беспрестанно объясняя свои обманы».

(«Война и мир»)

«Слово освобождает душу от тесноты», – утверждал Шкловский. Это положение спорно.

Во-первых, оно подразумевает отрицательную роль тесноты, что уместно лишь на уровне обыденного сознания: «Зачем ты в бутылку полез?» – спрашивает обыватель, и для него этот вопрос звучит риторически, тогда как еще Бердяев писал:

«Если европейский человек выходит ныне из новой истории истощенным и с растраченными силами, то он вышел из истории средневековой с силами накопленными, девственно непочатыми и дисциплинированными в школе аскетики. Образ монаха и образ рыцаря предшествовали эпохе Ренессанса, и без этих образов человеческая личность никогда не могла бы подняться на должную высоту».

(«Смысл истории»)

Во-вторых, слово, т.е. язык, – утверждаю я – не освобождает, а лишь помогает освободить душу от тесноты, да и то лишь в случае, когда душа освобождается принудительно.

Так называемая проблема языка — это чисто русская проблема, возникшая, к тому же, лишь в последнее время. Кажется, возникновение ее связано с деятельностью Е. К. Лигачева. Вен. Ерофееву и в голову не могло прийти, что при размыкании римановых поверхностей могут возникать какие-то проблемы с языком (далее курсив В. Ерофеева):

«Я взял четвертинку и вышел в тамбур. (…) Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи!

СЕРП И МОЛОТ – КАРАЧАРОВО.

И немедленно выпил».

(«Москва – Петушки»)

Однако уже у А. Гаврилова проблема языка обозначена явно (далее курсив мой):