Клуб маньяков
Шрифт:
«Это Лейла! – встрепенулся я, мощным движением ног впечатав лиса в стенку склепа. – Конечно, это Лейла. Она догадалась, что вождь похоронил меня в этой же пещере! О, моя кисонька! Как я тебя обожаю! Спасибо тебе, Господи, за то, что ты послал мне такую чудесную женщину!
Машина подъехала вплотную к склепу. Вышедшие из нее люди начали молча разбирать завал.
«Почему она не подаст мне голоса? – удивился я. – Хочет сделать мне сюрприз? Или думает, что я мертв? Или это... или это приехал вождь? Решил уничтожить следы своего преступления? Или... Или привез Лейлу, так и не сломленную им, чтобы она умерла рядом со мной? Вот негодяй! Сукин сын, жестокий восточный сукин сын!»
Слезы выступили у меня на глазах. Всхлипывая, я повторял: «Лейла, Лейла, зачем же ты связалась со мной! Со мной нельзя связываться – я всем приношу одни несчастья!»
Первым человеком, которого я увидел, выбравшись на волю, был жестокий восточный сукин сын. Это был жестокий восточный сукин сын Ахмед. Да, жестокий, восточный сукин сын Ахмед в наручниках. Потом я увидел вокруг жестокое иранское лето. Не более-менее сносную иранскую зиму, наступление которой мы встретили с Лейлой в Чехелькуре, а именно жестокое иранское лето.
А это означало, что Лейлы в природе не было, и не было второй моей дочери в ее чуть увеличившемся животике, не было никакого злокозненного белуджского вождя Ахмад-шаха, не было никакого золотого месторождения. Все это было в моем больном воображении...
Все эти несколько месяцев непрерывного счастья были рождены моим воображением...
Как только я понял это, в моей голове взорвалась черная бомба отчаяния, и сознание оставило меня.
Очнулся я в кузове мчащегося по автостраде «Лендкрузера», под огромным пулеметом на турели, под ногами сидевших у бортов молоденьких иранских солдатиков с такими родными «калашниками» в руках. Небо было невероятно сине, солдатики, глядя на меня, улыбались, предлагали сигареты и фляжки с водой.
А я не обращал на них внимания, я лежал и смотрел в небесную синь, смотрел и обращался к тому, кто устроил мне только что закончившееся путешествие в страну грез:
– О Господи, почему Ты все хорошее посылаешь в бессознательном бреду, а все плохое в действительности?
– Ты обобщаешь.
– Ну, ладно, обобщаю... Но как было бы здорово, если бы ты послал мне Харона во сне, а Лейлу – наяву...
– Вы, люди, ничего не понимаете... Правильно анализируя свои сны и грезы, вы могли бы проникнуть в святая святых потустороннего мироздания. А не только во многом животное, мерзкое свое подсознание. Понимаешь, потусторонняя жизнь во многом похожа на сон. Она, в принципе, и есть сон, но только многомерный...
– Туманно выражаетесь, досточтимый.
– Ну, как бы тебе это объяснить... Понимаешь, одна из степеней свободы, или одно из измерений потустороннего сна – суть ваша жизнь, одна из ваших жизней... Другое измерение – другая жизнь. И так далее. Без этих измерений потусторонний сон не был бы таким красочным и глубоким...
– Ты хочешь сказать, что только человек сидевший на колу, знает, как здорово, как прекрасно на нем не сидеть?
– Сечешь масть, уважаемый, под косым углом, но сечешь. Сидение на колу, бедность, всякие склепы с мерзкими прожорливыми тварями, хароны и вожди значительно увеличивают разность потенциалов потустороннего существования. Ваш Лев Толстой догадывался об этом и потому хотел на каторгу, то бишь на кол.
– Спасибо тебе, Господи, за лишения, которые ты мне посылал, спасибо за лису с коброй и особое спасибо за жену-маньячку!
– Как говорят в Средней Азии, спасибо – это не красиво. Приедешь в Москву, пожертвуешь на храм Христа Спасителя, хорошо? И свечку мне поставишь.
– Заметано.
...В Захедане, столице Систана-Белуджистана меня скоренько подлечили и поставили в строй. С губернатором мы договорились не афишировать мои трехдневные злоключения. Вере по приезде на базу партии я не звонил. Наверное, из-за того, что хранил верность Лейле, которая продолжала для меня существовать отнюдь не виртуально. В пустыне, в своем невидном доме, или во дворце вождя, не важно.
Первые несколько дней меня неодолимо тянуло в Чехелькуре.
И я съездил туда, якобы для проведения ревизионных работ на древних разработках медной руды. Лейлы не нашел, только густую вкрапленность халькопирита и арсенопирита в бортах выбранной древними рудокопами жилы. Очень перспективную на золото вкрапленность.
На обратном пути я заехал в Забол, посмотреть на вождя.
Видел. Он оказался маленьким смешливым человечком, и звали его совсем не Ахмад-шах. Угощал меня рыбой, показывал своих толстых жен. Гюль, конечно, среди них не было. От него позвонил Вере. Сказала, что скучает. И что Наташа считает дни до моего приезда.
Оставшийся месяц контракта пролетел незаметно. А вот последние две недели пришлось поволноваться – попал под суд. Удавкин сообщил властям, что я возил наркотики от афганской границы до перевалочной базы в Захедане. Ну и сняли меня с самолета в тегеранском аэропорту и привезли в тюрьму. В ту самую, которая располагается в Даракехе, пригороде Тегерана, близ офиса, в котором я дешифрировал космические снимки Белуджистана.
Ничего была тюрьма, прохладная. Кормили, правда, черт те чем, вспоминать не хочется. Кислые бобы, котлеты из петрушки... Посидел дня три, и без особой тоски просидел – не верилось, что сгнию в иранской тюрьме, это было бы чересчур.
И действительно все окончилось благополучно. Как ни странно, спас меня Ахмед: заявил на очной ставке, что я к их бизнесу никакого отношения не имею. И плешивый (его тоже поймали) подтвердил его слова.
Почему они это сделали, я узнал позже...
Суд состоялся через неделю после моего освобождения из пещеры.
Незабываемое это было зрелище! Привезли меня хозяева к десяти утра к зданию суда. Солдатики шустрые обыскали у входа с ног до головы, а короче – до трусов, документы проверили. Внутри – народу тьма-тьмущая. Как позже выяснилось – в основном бомжи иранские. И очень похожие на наших, хотя все, как один, трезвые. Потолкался среди них около часа, потом время пришло идти в зал заседаний. Там на возвышении сидел строгий на вид судья, секретарь (вся в черном) что-то рядом писала, Ахмед с плешивым сбоку сидел в железной клетке. Со мной переводчик был из нашей компании. Но судья по-английски разговаривал и стал напрямую спрашивать. Возраст, пол, гражданство... Все было нормально, пока до вероисповедания не дошли...
– Нету у меня вероисповедания, – ответил я блюстителю иранского закона. Твердо ответил, прямо в глаза глядя.
Это я нарочно, чтобы Ему досадить. Будет лис мною кормить и грезами обманывать, а я ему исповедоваться буду? Нет уж, дудки!
И повторил мстительно:
– Нету у меня вероисповедания.
А судья, подумав, видно, что я его не понял, сосредоточился и уже на очень неплохом английском повторил вопрос.
– Нет, – развожу руками, – нет вероисповедания. Совсем нет.