Клювы
Шрифт:
Этим утром она не успела просмотреть записи — младший сын разбудил криками. Его мучили кошмары. Какие, он не рассказал. Лишь к вечеру Криста заглянула в тетрадь.
Прошлая ночь подарила одну запись.
«Убила детей».
Баночка крема выпала из дрогнувшей руки.
Бердянск…
«Мы прощаемся сегодня… до свиданья говорим…»
Надя порылась в памяти, чертыхнулась и вынула из кармана потрепанную шпаргалку.
«Этот центр непременно скоро снова посетим».
Она зевнула от души. Программа завтрашнего мероприятия никак не желала зубриться. Адский день. Сначала близняшки из шестого отряда истошно кричали во сне во время тихого часа. Потом мальчуган умудрился получить солнечный удар — в конце августа, в последний день смены.
Какие уж тут стихи!
Надя потерла глаза. В коридорах корпуса царила тишина. Дети отплясали на дискотеке, слопали булочки с соком и отдыхали в преддверии возвращения домой.
И Наде пора было смывать загар, переформатироваться, заново втягиваться в учебу.
«Летним дням скажи спасибо…»
Голоса доносились из-за закрытых дверей.
Надя приблизилась, стараясь не шуметь: ну я вам покажу, как игнорировать отбой!
Напрягла слух.
— А бабушка была дальтоником и купила розы черного цвета.
— Разве такие бывают? — картавя, спросил Митрофанов.
— Бывают! — заверил рассказчик. Надя угадала голос Ермолаева. — Не перебивай.
— Прости.
(«Пгости».)
— И купила она черные розы. Поставила в вазу около кровати внучки. А ночью…
«Из цветов вылезла рука», — подумала Надя.
— Из роз вылезла рука.
Надя улыбнулась в кулак. Сколько лет прошло, сколько поколений сменилось, а страшилки одни и те же. Про гроб на колесиках, про пиковую даму и Надина любимая — про красные перчатки. В детстве ей даже кошмар приснился: ведьма с багровым лицом и багровыми лапами.
— Как это? — спросил скептик Митрофанов. — Прямо из бутонов?
— Прямо-прямо. Стала рука девочку душить.
«И так продолжалось три ночи», — подумала Надя.
— Девочка теряла вес, худела. Отец ее решил разобраться. Вооружился топором, лег к ней в кровать.
«А в двенадцать часов…»
— Из розы полезла рука. Отец — раз! — топором ударил, отрубил мизинец. Утром счастливая семья собралась на кухне, смотрят… — Ермолаев выдержал эффектную паузу. — А у бабушки мизинца нет!
Надя распахнула дверь, и темнота заверещала детскими голосами.
— А ну молчок! — цыкнула вожатая. — Этаж мне перебудите.
— Надежда Юрьевна, — пискнул Митрофанов, — мы спим!
— Вижу я, как вы спите. Двенадцать часов…
— У-у-у… — загудел Ермолаев.
— Я кому-то тут поукаю! — пригрозила Надя. — Давайте на боковую.
— А если бессонница? — закряхтели пружины сбоку.
— Считайте овечек. Спорим, не досчитаете до ста?
— Спорим!
— Ну все, спите. Ермолаев?
— Да, Надежд Юрьна?
— Классная история.
Она прикрыла дверь. Пошла по скрипящим половицам в комнату персонала. Койки пустовали. Воспитатели сбежали на пляж пить портвейн и целоваться.
А ей надо придумывать кричалку и зубрить сценарий закрытия смены.
Надя сгорбилась над столом, заваленным плакатами.
— Мы прощаемся сегодня, до свиданья говорим.
После тридцатой овечки дети покинули кровати, просеменили по коридору и тихонько вошли в воспитательскую комнату. Надя просила, плакала, выла. Но никто не проснулся на этаже. Когда дети сходили по лестнице — к берегу, к фигуркам взрослых у моря, их ручки были словно одеты в красные перчатки.
Тверь…
Дежурная сестра послюнявила палец.
Что за напасть?
«Падение в бездну — к сердечной болезни».
Она помассировала грудную клетку.
Этого только не хватало. Почки, гастрит, гайморит… Но мотор пока не барахлит, тьфу-тьфу-тьфу.
Она отложила сонник, взяла другой, потолще.
«Пэ». Падает посуда, падает снег, падает метеорит… Падение в бездну.
«Ваша жизнь на грани серьезных перемен».
По травматологическому отделению пробежал сквозняк. В одной из палат что-то глухо стукнуло — сестра хмуро огляделась, но не покинула пост. Плотнее укуталась шалью.
Перемены… перемены, это плохо. Сменится главврач, и ее отправят на пенсию. А жить как?
Третий толкователь, в измочаленной суперобложке, лег перед дежурной. Здесь ответы разнились в зависимости от специфики падения. С моста — судьбоносное испытание. Нет, не было моста. С края — вот! — к изумлению.
Изумление — не очень хорошо. Изумление для ее возраста равно сердечной болезни.
Что тут дальше?
Падать медленно — к…
Сестра вздрогнула.
И вслух не скажешь, к чему.
Ну нет, рано мне, надо детей на ноги поставить, надо завещание написать, надо…
Она оторвала от сонника слезящиеся глаза и увидела за пеленой людей.
Пациенты (какого лешего?) выбрались из палат.
Те, что шли на поправку, и те (сердце болезненно сжалось), которых прооперировали сегодня. В гипсе, на неустойчивых едва сросшихся ногах, со спицами в мясе.
Они пялились на медсестру тусклыми пуговицами глаз.
Цок — костыль стукнул в пол.
Сонник захлопнулся, сестра отгородилась от наступающих пациентов, от сломанных марионеток, от их теней скрюченными пальцами.