Чтение онлайн

Наступил вечер. Я уже не чувствовал своего тела. Я думал, что вот-вот рухну. Ко мне подошел один из хозяев и поставил передо мной миску с рисом. Медленно, чтобы не выдать своей боли и страха неизвестности, я распрямился и съел ужин. Сразу после этого принял прежнюю позу. На этот раз я ждал недолго. Мне было сказано, что я могу переночевать в танкарё, а наутро должен покинуть монастырь. Тонкая подстилка из тростника, которую я получил, показалась мне такой удобной, что я заснул тотчас, как только улегся на нее. Я не видел ни снов, ни кошмаров. Просто уснул, а в следующий миг, когда проснулся, было уже утро. Немедленно свернул футон и вернулся на свое место, приняв позу просящего, не подчинившись вчерашнему приказанию покинуть сад. Немного привыкнув к боли в теле, я уже легче переносил ожидание новых испытаний. В полдень я получил ту же порцию пищи, что и вчера. Ближе к вечеру вся прежняя боль исчезла, притуплённая отеками на руках и ногах. Я чувствовал, что и лицо у меня опухло и отекло. Монастырский старейшина появился еще раз.

— Поскольку кажется, что твое желание искренне, мы разместим тебя в танкарё. Но не думай, что теперь все закончилось и твои испытания станут легче. В любой миг может случиться, что мы тебя выгоним.

Я провел следующие четыре дня запертым в комнате. Я видел только руку, которая ставила полную и убирала пустую миску. Мое пребывание в танкарё означало, что я получил лишь временное разрешение находиться в этом замкнутом пространстве. Настоящие испытания мне еще только предстояли. Все время я должен был проводить в сидячем положении, несколько более удобном, чем предыдущее, и сосредоточиться на себе и своем внутреннем мире. Прекращать дзадзен я мог лишь тогда, когда приносили пищу. У меня было право на несколько часов сна ночью, но я почти все время тратил на дзадзен. То отягчающее обстоятельство, что раньше у меня не было учителей, а лишь опыт, переданный некоторыми мудрыми людьми, не оставляло мне выбора — я должен был показать до конца свое желание остаться. Другой проблемой была моя неопытность в проведении дзадзена: я не знал, что он должен во мне вызвать, что изменить и к чему привести. Чужих рассказов было недостаточно. Поэтому я пытался быть, насколько возможно, собранным и не отягощать себя ненужными мыслями. У меня было достаточно времени, чтобы, как я знал из чужого опыта, что-то исполнилось. Первые два дня в голову лезли разнообразные мысли, которые меня сильно расстраивали. К счастью, я всегда вовремя вспоминал, где я и зачем. Через некоторое время я нашел выход — стал вспоминать все поступки и движения, совершенные мной перед монастырем и в монастырском саду. Вспомнив все подробнее, я неожиданно обнаружил, что сам отворил дверь монастыря. Я слегка ее коснулся, и она открыла мне роскошный вид. Дело в том, что Дабу-дзи располагался на горе Сито, точнее — на последней ровной площадке перед самой вершиной. Когда большая дверь отворилась, взгляд мой упал на растения и тропинки над храмом, которые словно вырастали из крыш монастырских строений. Стояла почти полная тишина. Утренние птицы уже пропели и теперь были заняты своими дневными делами. Слышно было только журчание ручья, который быстро спускался на эту площадку с горного склона, чтобы замедлить на ней свой бег и, словно спесивая птица с роскошным оперением, важно показать свою красоту, а затем, сказав: «Ну вот, вы видели, каким я могу быть», поспешить дальше, будто где-то внизу его ждет важная встреча, на которую он уже сильно опаздывает.

Шагая под охраной бамбука к галерее дзэндо, в миг, когда на меня не смотрели эти постоянные стражи, я увидел перед главным входом в зал для занятия дзадзеном статую королевского хранителя храма в позе ожидания опасности, с устрашающе полуоткрытым ртом и глазами, устремленными на пришельца. Окно дзэндо возле него имело деревянную раму в форме языка пламени. Должно ли было все это отпугнуть нежелательных посетителей или же устрашить нетвердых в своем желании остаться здесь?

На галерее около места, где я сбросил с плеч мешок, за большим гонгом, висевшим вместе с деревянным молотком на своей подставке, располагался холст с крупными, каллиграфически выписанными иероглифами, красивыми, но мне незнакомыми. Я подумал тогда, что все незнакомое кажется пугающим. Незнание рождает страх.

Понимание этой истины помогло мне продолжить свой неискусный дзадзен спокойнее и с большей уверенностью в исходе. Я перестал спрашивать себя, что я здесь на самом деле делаю, чего хочу и тому подобное.

К концу четвертого дня меня оповестили о решении позволить мне присоединиться к другим унсуи монастыря Дабу-дзи.

Согласно указаниям я вновь оказался у галереи. Один из учеников принес мне ведро с водой. Я снял свои соломенные сандалии и таби. Мне следовало тщательно вымыть ноги, чтобы случайно не запачкать татами в каком-нибудь из помещений. Поливая ноги, я почувствовал сильный удар по спине. Надо мной стоял один из старейшин с палкой в руке.

— Береги каждую каплю воды!

Я молча связал вместе таби и старые сандалии и обулся в принесенные мне деревянные сандалии, которые должен был носить на улице. Выпрямился и огляделся. Все вокруг меня дышало покоем. Я спросил себя, смогу ли найти его и в себе.

Сензаки был освобожден от работы в каменоломне с момента осуждения на смерть. О его удобствах заботились. Чтобы наказание было более суровым, его переместили из общей камеры в одиночную. Хотя одному было нелегко, ему казалось, что переносить безделье в окружении преступников еще тяжелее. Хуже всего было то, что все эти убийцы и грабители считали его своим. Он был равноправен с ними и даже пользовался особым уважением за исключительную храбрость, поскольку дерзнул поднять руку на самого сёгуна. Никакие уверения в том, что он не виноват, не помогли. Для них Сензаки был немного скромным, но достойным восхищения заключенным. Тогда он и понял, что могут существовать две правды, не исключающие одна другую. Казалось, вся жизнь лежала у него на ладони, которая неотвратимо сжималась. В лучшем случае ее сдует дыханием, как безвредную букашку, которая, заморенная жарой, уселась на отдыхающее чудовище, пребывающее в благодушном настроении.

Сензаки выполнял приказы своего господина не потому, что сёгун был безупречно справедлив. Просто никогда не задумывался, верно ли то или иное приказание. Теперь же спрашивал себя, осознавая возможность ошибки, не был ли он исполнителем сотен неправедных заданий.

Сензаки попросил стражников передать начальнику тюрьмы Исимацу, что желает поговорить с ним наедине. Тот, к его удивлению, тотчас согласился. Сензаки немного опасался реакции Исимацу на то, что собирался ему сообщить, поскольку знал его лично. Последняя встреча была не особо приятной для начальника тюрьмы. Сензаки по распоряжению сёгуна проверял соблюдение в тюрьме законности. После посещения должен был последовать арест Исимацу за казнокрадство и бесчеловечное отношение к заключенным. Обвинение было не слишком существенным — подобное отношение являлось обыкновенным для государственных тюрем. Однако сёгун, принося в жертву Исимацу, хотел завоевать себе больше симпатии в народе и среди отдельных даймё.

— Видишь, Сензаки, как переменчиво счастье, — сказал начальник тюрьмы. — Если б ты не оказал мне услугу, сейчас бы я так же сидел перед тобой или кем-нибудь другим и придумывал, как оставить на себе поменьше вины. Но поскольку наш совестливый господин мертв, я — твой должник. Я не могу многого для тебя сделать — твоя жизнь не в моей власти, но выслушаю, если у тебя есть что сказать мне.

Сензаки изо всех сил сдерживался, чтобы не отреагировать на столь циничное заявление. Он должен был утихомирить страсти и начать осуществлять свой план спокойно, словно не расслышал неуместного сравнения. На сей раз даже мечи не смогли бы удовлетворить глубокую, как океан, ненависть, лежащую между ними.

— Исимацу, я пришел не просить тебя. Я пришел сделать предложение.

— Ого, сколько в тебе еще гордости! Боюсь, ты не в том положении, когда ставят условия.

— Это точно. Поэтому я просто буду рассказывать, а ты наберись терпения и выслушай меня. Конечно, если хочешь.

Исимацу ничего не ответил, и Сензаки на одном дыхании начал говорить то, что задумал.

— Ты знаешь о торговле рогом носорога. Если хочешь разбогатеть без особого труда, я могу тебе в этом помочь. Я знаю, где находятся тайные склады ассамского бамбука, из которого делают рога. Его там столько, что все твои стражники не смогут перевезти на повозках. В обмен на это я прошу свободу. Мертвым я не принесу тебе никакой пользы.

Глаза Исимацу заблестели. Зная о своей алчности, он тут же опустил взгляд и, словно раздумывая, спросил:

— Где гарантия, что ты говоришь правду?

— Отправь своего человека в одно место, которое я тебе укажу, недалеко отсюда, чтобы он взял несколько рогов. И когда ты убедишься в правдивости моих слов, мы продолжим разговор. Единственное, о чем я прошу, — сделай это быстро. У меня осталось мало времени. И у тебя.

— Что значит — и у меня?

— Мне казалось, что ты уже думаешь, как уберечься от грозной руки нового сёгуна. Он уничтожил всех даймё разом. Неужели ты надеешься, что он оставит кого-то, вроде тебя, на такой должности? Даже если ты признаешься, как обкрадывал бывшего сёгуна, это не поможет тебе добиться его расположения. Ты убедишься в его справедливости. А ждать, долго ли ты еще останешься начальником — не думаю, чтобы это было очень умно.

Исимацу не отвечал. Сообщив, как добраться до места, где спрятаны образцы рогов, Сензаки вернулся в свою темницу.

Начальник был склонен к решительным действиям. Уже на следующее утро стражники явились за Сензаки.

— Ты говорил правду. Бамбук хорошего качества, и работа отличная. Никто не обнаружил подделки. Я согласен на дальнейшие переговоры. Слушаю тебя.

Сензаки вздохнул, так быстро и глубоко, насколько позволяла ситуация. Он должен остаться в равноправном положении. Скрывая радость, Сензаки открыл Исимацу остаток плана.