Чтение онлайн

В своих многочисленных поместьях, дарованных ей, как польской королеве и литовской княжне, она постепенно вводила много нового из того, что давно прижилось в той же Италии. Так с её лёгкой руки часть этих земель были отведены под наёмные пастбища, а плата за пользование ими пошла прямиком в господарскую казну. Появление же больших стад немедленно оживило и торговлю скотом. Кроме того, она прекратила вековую традицию посещать бесплатно бортникам королевские леса, установив плату за вход, запретила валить лес, если вместо срубленного не сажали новый, велела осушать болота и даже деревни повелела застроить совсем по-иному, чтобы дома стояли в один ряд по обе стороны тракта. В результате всех этих деяний её личные вотчины в Литве стали приносить двадцать семь тысяч коп грошей ежегодно, а польские владения - пятьдесят тысяч злотых.

И всё же казну это не наполняло.

– Чурилка, - раздался вдруг голос короля.
– Отдохни, выпей вина, а потом порадуешь меня балладой о зубре.

– Со всем почтением, мой господин, - тут же оборвал бренчание своей лютни певец.

Сигизмунд же, одетый в привычный ему подшитый соболем сукман, на пурпурном атласе которого узорчато сплетались фантастически стилизованные цветы, листья, и фрукты, хотя итальянская мода на чёрный бархат давно завоевала двор, неспешно подошёл к собственной жене.

– Мадам, что же вас тревожит в такой прелестный вечер?
– галантно заговорил он.

– Скучнейшие дела, муж мой. Я - Бона Сфорца. И я не верю Габсбургам ни на грош. Они же признали нашего врага равным себе, и в то же время предлагают объединиться для борьбы с османской угрозой. Подумать только - Василий Московский теперь император! А вы, вместо того, чтобы сделать хоть что-то, спокойно слушаете это блеяние сарматских лесов.

– На этих песнях выросли сотни рыцарей Литвы, - возмутился король.

– Которые годны только горилку жрать, да подвигами предков хвалится. А может, вы, муж мой, всё же наймёте кого-нибудь, дабы посольство не смогло вернуться домой? Дантышек прав - пока в Москве сообразят, пока пошлют новых послов за императорской грамотой - многое может измениться в этом мире.

– Найм стоит денег, а их в казне нет.

– Так прекратите давать деньги в государственную казну. Чем ваша господарская хуже магнатской? Они захотели поделить доходы - пусть теперь пожинают плоды рук своих. А то пока что за всё платит один лишь король. А ведь на все наши ЛИЧНЫЕ деньги, мы сможем содержать и двор, и двадцатитысячное наёмное войско, но их у нас нет, потому что король перекрывает ими долги казны. Скажите своим магнатам, что ваши личные доходы ничем не отличаются от их личных доходов, однако они, почему-то, в государственную казну денег не дают.

– Мадам, вы ведёте опасные речи.

– Я знаю, но у меня кроме маленького Сигизмунда могут родиться ещё мальчики, которым будут нужны короны, а для этого нам просто необходимы деньги, и деньги немалые.

– И какую корону вы пророчите будущему наследнику, ну, кроме герцога Бари и Росано, разумеется.

– Наследника Людвика Венгерского. Почему сейчас ему наследует его сестра, а точнее, её муж - эрцгерцог Фердинанд? Чем ваш сын будет хуже Анны Ягеллон?

– Я бы не стал портить отношения с братом императора за корону Людвика. Достаточно нам нашего королевства и панств, над которыми нас провидение желало поставить. К тому же, мальчик ещё молод и вполне может стать отцом.

– Или не сможет, как молодые Пясты, - буркнула Бона.

– Вы опять об этом, - сморщился словно от зубной боли Сигизмунд.

– Да!
– воскликнула Бона.
– И об этом тоже! Зря вы не послушались меня и затеяли это сватовство Анны. Мазовецкое княжество - хороший подарок нашему сыну.

– Но Мазовия, как пястовские владения, по всем законам принадлежат Короне.

– Однако, вам ведь докладывали, что мазовецкая шляхта вполне способна поддержать притязания Анны, которая и без того называет себя не иначе, как дюкесса Мазовии, и, как донесли мне мои доверенные люди, желает править в Варшаве самостоятельно.

– Тем более, убрав её в Московию, мы облегчим жизнь себе, - уже успокоился король.
– Ведь выйдет замуж она, только отрекшись от всех прав на Мазовию. А православное воспитание её детей не позволит им стать во главе мазовецкой шляхты.

– Боюсь, эти восточные дикари сумеют обойти подобное препятствие. Тем более, после того, как Василий наденет императорский венец. А уж как тщеславие мазовшанки будет удовлетворено. Из обычной герцогини в императрицы. Эх, будь я мужчиной, я бы не гадала, что да как, а наняла бы каперов, за которых вы столь рьяно бились на сейме, и потопила бы московитских послов вместе с императорской грамотой. Никто так не умеет хранить секреты, как море.

– Нынешнего посла пытались потопить не раз, - горько усмехнулся король, - вот только все всегда сами битыми уходили. Столле, вон, чуть не разорились, выкупая сына.

– Боже, как же всё сложно!
– картинно сложила руки на груди Бона.
– То нельзя, это невозможно. Теперь вот ваши советники наперебой советуют отказаться от союза с Франциском.

– Он проиграл, сударыня, и вряд ли Карл его отпустит в ближайшее время.

– А вот московитский посол так не считает. Да-да, что вы так удивлённо смотрите. Ян Дантышек прекрасный поэт, но ещё лучше он играет на поле дипломатии. И я отнюдь не удивлена, что ему удалось узнать содержимое письма князя Барбашина к герцогу Альба. Так вот, этот князь считает (и я с ним полностью согласна), что Карл в порыве рыцарственности отпустит Франциска в ближайшее время, а тот, видимо в благодарность, немедленно начнёт с ним новую войну. И потому он просит герцога удержать императора от подобного шага.

– То есть, вы, моя милая королева, считаете, что рвать союз с Франциском преждевременно.

– Да, я так думаю. И если вы не желаете найти тех, кто перехватит московского посла в пути, то хотя бы тут прислушайтесь к моему совету.

– Хорошо, моя королева, - покорно склонил голову Сигизмунд.
– Ну а теперь пойдёмте, послушаем же, наконец, хорошую балладу, да заодно и придворных успокоим, а то они уже начали волноваться нашим уединением.

Бона фыркнула. Что-что, а баллады Чурилки она как хорошую музыку не воспринимала.

*****

Кряхтя и охая, Остафий Фёдоров поднялся с постели, всунул босые ноги в мягкие восточные туфли и неспеша пошлёпал в особую комнату, которую внук обозвал непривычным словом санузел. Эх, внук, внук - дедова радость и печаль.

Радость оттого, что внучок разом переплюнул не только всех Фёдоровых, но и даже всех мореходов, включая и былинных. Раньше-то ведь как считалось: кто до Любека сходил - почёт и уважение, как самому умелому. А внук не то что до Любека, он и в стольный град Ландан ходил, и в Антроп, и даже в неведому землицу Америку, до которой не одна тыщща вёрст по морю, первым из новогородских кормщиков попал. Так что не было нынче в Новгороде кормщика более известного, чем внучок его, Гришенька. И не зря они тогда, десять лет тому назад, в никому неведомое кумпанство, получается, наниматься решили. С той-то поры это кумпанство в такую махину превратилось, что именитые купцы сами туда войти хотят. А его внучок в нём теперь немалую должность занимает. Возвысился, получается, над уличанами, разбогател от морских походов, вон и дом новый отгрохал, с новинками, ранее на Руси и невиданными. А уж женихом-то стал каким завидным! Десять то лет назад сосед Аким и смотреть в их сторону не спешил, а когда Гринька, по дурости своей, заявил, что к дочке его посватается, обозвал нищебродами, дочек его недостойных. А нынче сам разговор о сватовстве заводит. Только убёгли годушки. И в том была печаль Остафия.