Чтение онлайн

Лучинка вздрогнула, сглотнула комок, шепнула чуть слышно:

— Прости меня, Матушка…

И громче, охрипшим чужим голосом:

— Я согласна, госпожа. Я отрекусь.

— Уверена? — спросил Сергей. — Ты уверена, что эта маленькая ворожея — подходящая партия для Богуслава? Может, поищем кого-нибудь…

— Кого-нибудь вроде Доброславы? — холодно осведомилась Сладислава.

— Чем плоха Доброслава?

— Всем хороша, — льда в голосе супруги Сергея стало впятеро больше.

— Сладушка! Ты что? — Сергей шагнул к жене, обнял, заглянул в глаза: — Что не так, моя хорошая?

— То, что не хочу я Славке такую жену, как Доброслава, — уже теплее проговорила боярыня, устраиваясь в объятиях мужа привычно и удобно, как лисичка в норке. — Хочу, чтоб у него было — как у нас с тобой. Плохо ему будет — нелюбимому с нелюбимой…

— А Артёму — хорошо?

— Артём — он другой. Он — в мою кровь пошел. Он — сильный. А Славка… Это только кажется, что ему всё нипочем. Он, конечно, большой и тоже сильный, но внутри — нежный и мягкий. Как ты!

— Это я-то — мягкий? — Сергей расхохотался, но тут же умолк, провел бугристой ладонью по гибкой податливой спинке жены, сжал круглую упругую ягодицу, поцеловал шейку, щекоча усами, шепнул в ушко:

— Пойдем-ка наверх, Сладушка. Я тебе покажу, кто тут — мягкий… — И, не дожидаясь согласия, подхватил и понес в горницу.

Сладислава не противилась. Она любила его не меньше, чем в день, когда они зачали Богуслава. И знала, что, пока они вместе, всё будет хорошо.

Богуслав глядел на собравшихся вокруг капища вятичей с головы трехсаженного идола. Судя по всему, это был Стрыбог. Стрыбог — от «стрый», «дядька». Впрочем, Стрыбогом его называли древляне и волыняне. У вятичей он мог носить и другое имя. В любом случае ему вряд ли нравилось, что какой-то чужак вскарабкался ему на макушку. Не нравилось это и толпам вятичей по ту сторону частокола.

Однако недовольство вятичи выражали только словесно. На штурм не торопились. Хороший урок преподали им ночью русы. Теперь лесовики держались на безопасном удалении. То есть это они думали, что на безопасном. Сотни полторы шагов для степного лука — не стрелище. Но Богуслав велел своим покуда вятичей не бить. Хороших стрел не так уж много. Полезут вороги, тогда и получат сполна. А сейчас торопиться некуда. Наоборот, следовало тянуть время. Славка прикинул: гридням Владимира потребуется не меньше суток, чтобы поспеть. И это — если очень поторопятся. Хорошо бы, чтоб поторопились. Что придут — в этом Богуслав не сомневался. Владимира он знал хорошо. Владимир не оставил бы своих ворогу даже в ущерб собственной выгоде.

А как иначе? На то он и князь. За то его гридь батькой и зовет. Что есть дружина? Тот же род. Только воинский. Про Владимира можно много обидного сказать. Но против Правды он не пошел ни разу, И своих не предавал.

Ворохнулась внутри мыслишка: а он сам? Да, больше он с Рогнедой не любится, но было же, было… Да и отошел он от Рогнеды, если подумать, лишь после того, как вошла в его жизнь Лучинка. Есть ли в том заслуга? Вон пастырь его Христов, батюшка Евсевий, так и сказал. Грешить ты, Славка, перестал не потому, что в грехе раскаялся, а потому, что новый грех свершить нацелился. Для Евсевия что с Рогнедой, чужой женой по языческому обычаю, что с язычницей Лучинкой — нет разницы. И то блуд, и это. С Лучинкой, правда, Богуслав не блудодействовал. Данного слова держался твердо: пока сама не придет, он ее не тронет.

А пред князем его, Богуслава, вина не так уж велика. Князь-то живет по языческому закону, а по этому закону ежели баба иль девка с другим по доброй воле переспит, так худо невелико. Значит, лихой молодец оказался. А дитя ежели от такой тайной потехи родится, так все равно в своем роду. А не хочешь, чтоб в роду, так не принимай. А принял — уже свое. Вот сын Ярополка теперь — Владимиров. А выблядки самого Владимира — не княжьи дети, а всяки-разны.

Так что, даже если бы и знал Владимир про то, что было у Богуслава с Рогнедой, все равно бы выручать пришел. А уж потом отдельно со своим шустрым сотником разобрался бы. Своими руками и своим мечом. Ибо таково право отчее: наказывать сынов. Но — самому. Чужой — не моги.

Однако, если сейчас не поспеет светлый князь, наказывать будет некого. Пусть запасов в капище оказалось изрядно — на год хватит, однако оборонять этот овечий загон — дело заведомо гиблое. Ворота хлипкие. Разок бревном приложить — и нету. А можно и частокол опрокинуть: он же от зверей и нежити, а не от оружных людей. Бревна вкопаны кое-как, в один ряд. Меж собой не скреплены, только щели мхом набиты. Упереться рогаткой, навалиться вдесятером — и повалится бревнышко.

Одна надежда: вятичи — не воины. Во всяком случае, большинство из них. Жизнь свою ценят больше, чем победу — значит, есть надежда, что попытаются уговорить сдаться. Можно даже попробовать обменять свои жизни на целость капища и пятерых жрецов, которых русы повязали ночью.

Что ж, подумал Славка, будем ждать переговорщика.

Ага, а вот и он.

— Эй, рус! — Коренастый воин в добром доспехе выбрался из толпы и неторопливо двинул к капищу. — Выдь наружу, поговорим!

— Можно и так поговорить! — ответил Славка. — Я тебя хорошо слышу.

— Пока с бога не слезешь, разговора не будет!

Славка подумал немного — и решил не дразнить тура: толкнулся посильнее и перепрыгнул на ближайшую избу. Приземлился мягко, солому не пробил. Вскарабкался повыше, уселся на конек.

— Говори!

Вятич решил не настаивать на том, чтобы Богуслав покинул капище.

— Я - Рузила! Военный вождь девяти родов!

— А я — сотник великого князя Владимира Богуслав! — крикнул Славка.

Вот и познакомились. Что дальше?

— Сложите оружие — и мы никого не убьем!

Сейчас, разбежались!

— Поклянитесь богами и предками, что не тронете нас — и мы тоже никого не убьем! Уйдем мирно!

— Ты говоришь своим голосом сотник или голосом своего князя? — поинтересовался Рузила.