Чтение онлайн

Он прикрыл глаза, словно вновь увидев перед собой своего небритого хулиганистого рыцаря в студенческой фуражке, и в холодном свете блеснули слезы, которые старик не в силах был сдержать.

— Я говорил ему… не раз говорил… просил забыть об Иных. Вампиры — вот наши враги, так я ему сказал. Иные — просто… просто животные, совсем как крысы, которыми они командуют. Он спросил меня, откуда мне это известно. А когда я сказал, что об этом мне много лет назад сообщил вампир, Матьяш возразил мне моими же словами. Вы же говорили, что они всегда врут, вот что он ответил. Он был охвачен жаждой знаний, которая гнала его вперед, к новым открытиям.

Они свернули на рю Марко Поло, миновав двух французских офицеров в голубых мундирах с золотыми позументами и малиновых штанах, которыми так гордилась французская армия. Напротив, через дорогу, старый Мянь раз за разом выкрикивал одну и ту же фразу: «Бао чжи! Бао чжи! Свежая хорошая газета бао чжи!»

— И однажды ночью он спустился под мост?

Эшер живо представлял себе темную фигуру на фоне тускло мерцающей воды и луч света, вырывающийся из прикрытого фонаря. Он почти ощущал исходящую от Иных вонь, отличающуюся от запахов канализации и тухлой рыбы. Лидия поступила бы именно так. И он сам тоже.

— Он пришел ко мне следующим утром, — тихо ответил Карлебах. — Его тело было покрыто укусами и рваными ранами, он тоже ранил кое-кого из них матросским ножом, который всегда носил с собой. Одежда пропиталась кровью, частью его собственной, частью — этих тварей. Сегеди — это вампир, хозяин Праги — как-то сказал мне, что в их случае заражение происходит через кровь, как и у вампиров. Матьяш тогда посмеялся над моими словами, но все же он был напуган. Он понимал, к чему может привести попадание их крови в организм. Он… мы уже знали, что плоть этих немертвых созданий уязвима для тех же веществ и растений, которых боятся вампиры: боярышника, аконита и серебра. И до меня находились люди, которые изготовляли различные эликсиры и настойки в надежде обратить действие вампирской крови…

— И помогало?

— Да, — голос старого ученого зазвенел, как натянутая до предела струна. — Мы наблюдали… ждали…

Он перевел дыхание и некоторое время молча шел, сунув искалеченные болезнью руки в карманы длиннополого черно-зеленого пальто.

— Когда это произошло?

— В августе 1911. Через несколько месяцев после вашего приезда в Прагу. Однажды утром Матьяш ко мне не пришел. Через несколько дней я узнал, что полиция арестовала группу младовенгров. Он сумел ускользнуть, так мне сказали. Потом он покинул страну.

— И тогда вы начали искать, — сказал Эшер после продолжительного молчания. — Просматривали медицинские журналы и газеты, надеясь обнаружить упоминание о некоем существе, которое могло бы быть им…

— А что еще мне оставалось? — Карлебах остановился и в отчаянии взмахнул руками.

— Вы надеялись, что сможете помочь ему? Сумеете обратить процесс вспять?

— Уже не знаю, Джейми, — они пересекли улицу и подошли к дверям гостиницы, чья неоготическая пышность в холодном свете солнца казалась нелепой. — Но я не мог покинуть его. И уж точно не сумел бы разыскать его в одиночку.

Затянутый в ливрею лакей вскочил, чтобы поприветствовать их. Клерк у стойки вручил Эшеру записку от Пэй Чжэнкана, к которой прилагалось старательно переведенное приглашение на встречу с Ань Лутаном через два дня в квартале Восьми переулков. Сэр Грант Хобарт также оставил записку, в которой просил повидать его в три часа пополудни.

Эшер повернулся к своему спутнику:

— Именно поэтому вы вчера ходили в австрийское посольство?

— Хотел посмотреть судовые журналы, — скрытые под густыми седыми усами губы скривились. — Как видите, я все же прислушивался к вашим рассуждениям о шпионаже, друг мой. И, как я выяснил, человек, похожий на Матьяша, в самом деле дезертировал с «Принца Генриха» по прибытии в Тяньцзинь в ноябре прошлого года. В команду он записался в сентябре, в Триесте.

Они остановились у подножия лестницы.

— Знаете, Джейми, когда греки говорили, что надежда вырвалась из ящика Пандоры вместе со всеми скорбями и печалями, одолевающими человечество, они вовсе не имели в виду, что она была единственным лучиком света среди сгущающихся туч. Так эту историю рассказывают добросердечные нянюшки, чтобы не разбить сердечки своим питомцам. На самом деле надежда — худшее из бедствий, самое жестокое испытание, какое только могли выдумать боги.

Он отвернулся и молча стал подниматься по ступеням.

— Черт бы вас побрал, Эшер, вы что творите? — Хобарт оторвался от бумаг, едва дождавшись, пока за слугой-китайцем закроется дверь кабинета. — Я попросил вас вытащить Рика из неприятностей, но это не значит, что вам можно повсюду совать свой нос и собирать грязные сплетни!

Пэй? Или кто-то из приятелей Ричарда обмолвился, что он — Эшер — расспрашивал о причудах старшего Хобарта… и о слугах?

— Вряд ли британский суд снимет с вашего сына обвинение в убийстве, если его единственной защитой будет «тут наверняка замешаны китайцы».

Хобарт по-прежнему занимал апартаменты, в которых жил еще до восстания: восемь комнат вокруг крохотного дворика в старом обветшалом дворце, где изначально располагалось посольство. Красные опорные столбы покрыли новым слоем краски, потолок кое-как отмыли от копоти, но позолота на древних балках осталась нетронутой. В чисто выметенном дворике не было ни цветов, ни деревьев, ни птичьих клеток, ни каменных чаш с золотыми рыбками, которые с точки зрения китайцев могли бы придать этому странному строению хоть какое-то сходство с домом.

Старший переводчик вскочил на ноги и швырнул ручку на стол:

— Снимет, если вы будете заниматься своим делом, а не гоняться по горам за призраками!

— Вы поручили мне доказать невиновность вашего сына, — спокойно ответил Эшер. — Для этого мне надо выяснить, кто мог оболгать Рика, а значит, узнать, почему его хотели оболгать.

— Почему?

Вопрос прозвучал так, словно Хобарт не понял, о чем идет речь, но внезапно расширившиеся глаза выдали охвативший его страх. Слегка запинаясь, он спросил охрипшим голосом: