Когда гремели пушки
Шрифт:
Штаб фронта предполагал, что этой подвижной группе неизбежно придется столкнуться с танковыми соединениями противника, на вооружении которых имелись танки типа "Тигр" и самоходные орудия "пантера", Поэтому пришлось усилить ее более мощной артиллерией.
С командным составом мы еще раньше провели специальное учение, на котором проигрывалась тема "Ввод механизированных и кавалерийских соединений в прорыв и действия их в глубине обороны противника". Это было чрезвычайно полезное и совершенно необходимое дело. Уча других, мы учились и сами. На занятиях приходилось прислушиваться к голосу боевых командиров, порой даже перестраиваться на ходу, а иногда до седьмого пота растолковывать этим же командирам соединений, как надо и как не следует поступать в каких-то конкретных случаях.
Очень много внимания пришлось уделять изучению местности и оборонительных сооружений противника. Вся оборонительная полоса гитлеровцев была сфотографирована в плане и в перспективе. Фотосхемы, на которых четко вырисовывалась система вражеской обороны и хорошо просматривались отдельные ее детали, штаб заблаговременно разослал в войска. Из населения, а частично из своих же бойцов были подобраны проводники, знающие местность в полосе каждой дивизии и особенно по маршруту движения конно-механизированных групп.
Огромную работу проделал в это время партийно-политический аппарат. На открытых партийных собраниях обсуждались задачи коммунистов и комсомольцев. В подразделениях выпускались боевые листки. Видную роль в мобилизации личного состава играли армейские газеты, и особенно наша фронтовая - "Сталинское знамя". Ее редактор полковник Ю. М. Кокорев учел прошлые ошибки, держал постоянную деловую связь со штабом и потому действовал осмотрительнее и вернее.
Войска наши обильно пополнились новыми людьми. Пополнение прибыло из Сибири, а также из освобожденных районов. Это, как всегда, прибавило забот и командирам, и политработникам. Новое пополнение нужно было в кратчайший срок подтянуть до уровня бывалых воинов, передать ему накопленный боевой опыт.
Вспоминается такой случай. Ехал я как-то в 4-й гвардейский механизированный корпус. Дорога шла через лесок. Вижу, стоит там группа солдат, а впереди офицер борется с сержантом. Борьба идет не на шутку. То сержант перекинет через себя офицера, то офицер бросится в ноги сержанту и так "приземлит" его, что у того, наверное, искры из глаз сыплются... У офицера щека оцарапана, кровь сочится.
Предполагая недоброе, я приказал шоферу остановить машину. Подхожу к борющимся, спрашиваю строго:
– Что это такое происходит?
Борьба прекратилась.
– Младший лейтенант Антонов, - представился офицер.
– Готовлю разведчиков к рукопашной схватке, - доложил он, а сам дыхание перевести не может.
– Не слишком ли увлеклись?
– Никак нет, товарищ генерал. Мы получили задание - достать "языка". Скоро идем в тыл к противнику. Вот и тренируемся...
Позже мне стало известно, что тренировались они не напрасно. Антонов со своей группой разведчиков захватил и привел очень осведомленного офицера из крупного штаба немецких войск, за что был удостоен звания Героя Советского Союза, а остальные участники поиска получили боевые ордена...
Я всегда испытывал чувство радости, когда приезжал в войска. Но в тот раз 4-й гвардейский механизированный корпус особенно порадовал меня. Командир его генерал-лейтенант Т. И. Танасчишин умел управлять своим сложным "хозяйством". Танки, окрашенные под цвет местности, стояли готовые хоть сейчас идти в бой. Танкисты имели геройский вид.
Обычно, когда наблюдаешь танковый бой со стороны, кажется, что в машинах сидят какие-то сверхчеловеки с железными сердцами. А посмотришь на танкистов где-нибудь в районе сосредоточения - и убеждаешься: перед тобой обыкновенные советские люди, горячо любящие свою Родину. Даже удаль у них какая-то по-своему скромная. Это удаль хорошего заводского рабочего или сноровистого колхозного тракториста...
От танкистов путь мой лежал в 4-й Кубанский гвардейский кавалерийский корпус к генерал-майору Н. Я. Кириченко. Дня за три до начала операции я попросил прибыть туда же командующего 8-й воздушной армией, начальника штаба 5-й ударной армии, а также командира 4-го гвардейского механизированного корпуса для того, чтобы вместе с ними окончательно доработать все вопросы по взаимодействию. В назначенное для встречи время при входе в землянку я услышал обрывки фраз довольно жаркого спора между Кириченко и Хрюкиным. Спор касался взаимодействия конников с авиацией в глубине обороны противника.
– Кто кого собирается обеспечивать?
– спросил я, пожимая генералам руки.
– Прошу, чтобы конница поддержала авиацию, - вполне серьезно ответил мне тов. Хрюкин и даже не улыбнулся.
"Умный человек, - подумал я, - а шутит не вовремя".
Но в следующую минуту Хрюкин рассеял недоразумение.
– Мы уже договорились о порядке авиационного прикрытия и авиаобеспечения боевых действий кавкорпуса, - сказал он.
– Не можем вот только договориться о том, чтобы и кавалерия помогала авиации.
При этом Хрюкин развернул карту и указал на ней ближайшие аэродромы противника. Командующий воздушной армией просил, чтобы конница, выйдя на оперативный простор, захватила бы их внезапно, не дала гитлеровцам возможности разрушить аэродромные сооружения и уничтожить материально-технические средства. Ведь эти аэродромы так необходимы для последующей работы нашей авиации.
Я всецело поддержал тов. Хрюкина.
Дальнейшая наша работа по уточнению вопросов взаимодействия и ввода в прорыв конно-механизированной группы проходила, как выразился тогда генерал Пенчевский, "при полном взаимопонимании и глубоком уважении друг к другу". Если не считать, конечно, что тот же тов. Хрюкин долго не хотел соглашаться, чтобы часть штурмовой и истребительной авиации временно была закреплена за конно-механизированной группой: он опасался "распыления сил авиации"...
Еще детальнее отрабатывалось взаимодействие командирами соединений и частей Они буквально ползали по переднему краю нашей обороны и при участии представителей всех родов войск на месте уточняли, где, когда, кто и что именно должен делать.
Все командные пункты переместились ближе к передовой на курганы или, как они называются в здешних местах, "могилы". Эти "могилы" возвышаются над местностью иногда до десяти метров, и в условиях равнинной степи с них хорошо просматривалось поле предстоящей битвы.