Чтение онлайн

– Виноват!
– извинился моряк, с трудом удерживая рвущийся из могучей груди голос.
– Сказали, в Сызрани у вас место освободится. Я пока в коридоре, не помешаю. Мне бы только чемоданчик.

– И чемоданчик клади, и сам садись, - велела бабка со спицами, указав на свою полку и на женщину с ребенком.
– Она же вон и сходит.

– Давайте помогу, - предложил я, свесившись со своей полки.

– Я сам, спасибо.

Под неприязненным взглядом человека в пижаме моряк, даже не приподнявшись на носки, сунул чемоданчик наверх, снял и пристроил на крючок короткий бушлат, - было немножко странно, что он, такой большой и громогласный, передвигается в тесном купе легко, гибко и осторожно.

– На побывку, что ль?
– поинтересовалась старушка, поглядывая на детинушку.

– Совсем, мамаша, отслужил, - громким шепотом отозвался моряк, присаживаясь рядом и здоровенной пятерней причесывая густые темные волосы. Его крупное продолговатое лицо дышало спокойствием, большие толстые губы, казалось, едва сдерживали беспричинную, просто от избытка хорошего настроения, улыбку.

– Ждут, поди, дома-то?

– Как же, известно, ждут. Маманя с батей вроде вас -- старенькие уже.

– А я своего младшенького не дождалась. С войны.
– Старушка сурово подобрала тонкие бледные губы, зоркие глаза ее задержались, словно огладив, на лице моряка.
– С тобой вроде немного схожий был - по обличию.

– Что поделаешь, мамаша, - вздохнул моряк и с простодушной дипломатией отвлек ее вопросом: - Вы что ж, в гости к кому?

– Не знай уж как тебе и сказать. То в Уфе проживаю, то в Харькове. Отдав скупую дань неизбывному материнскому горю, старушка мягко, всеми морщинками, усмехнулась.
– У сынов живу. У этого год-два поживешь - другой обижается. Как их поделишь? У обоих ребятишки, а они, знаешь, внучата, какие дорогие! Так и ездию, так и катаюсь - эти к сердцу прирастут, а другие уже наказывают: ждем бабку-то!.. Своих заимеешь - поймешь. Не обженился еще?

– Нет, мамаша. Вот уж приеду, дома.

– Это хорошо: не извертелся, значит. А то ведь как ионе: какую ни цацу, лишь бы со стороны. А что у самих золото - того не видят. Чего ж ты, в деревне останешься либо подашься куда?

– Зачем, мамаша? У нас земля добрая, сады, пшеница - все родит. Сам я моторист, тракторист - только подавай, во как соскучился!

Моряк показывал большие грубоватые ладони, еле сдерживаемый голос прорывался, и тогда человек в голубой пижаме переставал шуршать газетой; моряк, спохватившись, переходил на шепот.

– Море - это служба, а земля - жизнь!

– Верно, сынок, верно, - довольно поддакивала старая, чему-то удивляясь и радуясь.
– Надо за землю держаться, надо. Все от нее!

Пижама наверху издала какой-то неопределенный звук; зоркие глаза старушки скользнули поверху, словно по пустому месту, и снова остановились на чистом и добром лице парня.

– Мои-то уж отбились, в инженеры вышли. А по мне и пононе лучше деревни нет.

За окном побежали огни какой-то станции, вагон качнуло. Женщина, баюкавшая ребенка, поднялась, привычным движением руки поправила короткие светлые волосы, одернула на круглых коленях сиреневый халатик; большие серые глаза ее сонно улыбались.

– Можно громче, теперь его и пушкой не разбудишь.

– Вздремнули, Асенька?
– проворно свесилась сверху голубая пижама.

– Немножко.

– А сама вон тоже шепотишь, - заметила старушка.

– Это уж по привычке, - засмеялась Ася; голос у нее был грудной, с легкой, после сна, хрипотцой, и его тембр как-то полно вязался со всем ее обликом. Взглянула на золотые часики и, позевывая, пришлепывая ладонью но свежим, чуть припухшим губам, спросила: - Когда ж в Сызрани будем?

– Часа через два, видимо, Асенька, - отозвался сверху пассажир, причесываясь.

Не принимая, как новенький, участия в разговоре, моряк быстро поднялся.

– Сейчас узнаю.

Ася не успела его остановить, как он уже выскочил в коридор.

А когда минут через пять вернулся, неся в бумажке пяток крупных соленых огурцов, товарищ в пижаме сидел уже внизу, рядом с Асей, и, блестя квадратными стеклами очков, сочувственно выговаривал:

– Отчаянная вы головушка! Ну разве можно в такую доиогу - одной, с ребенком!

– В Сызрани через час тридцать, - доложил моряк, одновременно протягивая огурцы.
– Вот, угощайтесь, пожалуйста.

– На ночь?
– двойной подбородок человека в очках колыхнулся.
– Ну что вы!

– А я съем, хочется соленого.
– Ася взяла темный ядреный огурец, большие серые глаза благодарно глянули на порозовевшего от удовольствия моряка.
– Спасибо.

– Ну, было бы за что! Маманя, а вы?

– Давай, и я, пожалуй, пососу, - засмеялась старушка.

Некоторое время в купе слышалось только дружное похрустывание; обладатель голубой пижамы снисходительно пояснил:

– Вообще-то соленое на ночь не рекомендуется. Особенно - если нездорова печень.

– У меня здоровая, - улыбалась Ася.

– Будет те, мил человек!
– махала рукой старушка.
– Чтоб от огурца да вред какой, - вот уж никому не повепю!..

Моряк с аппетитом грыз огурцы, показывая сахарные зубы, поглядывал на разглагольствующего лысоватого человека в очках, явно обращающегося только к Асе, и молча усмехался.

Тот поднялся на лесенку, покопался в коричневом саквояже и раскрыл перед Асей коробку конфет.

– Не угодно ли после кислого?

– Спасибо, - Ася покачала головой.
– После кислого как раз и не хочется.

– Тогда малышу, - настаивал он, продолжая на весу держать коробку.

– Детям до трех лет шоколад не рекомендуется, вы должны знать, улыбнулась Ася.
– Вы не врач? Правда, правда, - вы на врача похожи.

– Польщен, но - увы! Если всерьез рекомендоваться, я всего-навсего заместитель директора одного весьма уважаемого завода.
– Стекла его очков, не задерживаясь, покосились в сторону бабки и моряка.
– Прошу, товарищи.

– Меня уж, батюшка, уволь, - отказалась старушка.
– Зубы поберегаю.