Колодец и бабочка
Шрифт:
Щепотка плохо скрытого отвращения. Чтобы собеседника ошпарило невысказанным продолжением:
«…живодерствуете или “Пятерочку” охраняете, чтобы пенсионерка три карамельки не унесла в ридикюле».
Бой был закончен. Противник разбит и уполз в кусты.
Наташа сдержанно попрощалась с Татьяной. Вышла в вечернюю прохладу.
Настроение было испорчено безвозвратно.
Даже понимая, до чего это глупо, Наташа все равно ощущала себя преданной. Татьяна не защитила их тихое зарождающееся сестринство. Пустила злобного козла в маленький вышитый садик, и он затоптал и розы, и лилии, и трепетный синий вьюнок. Что ты мелешь, говорила себе Наташа, почему она должна была предпочесть чужую тетку родному мужу? Ты ушла – и больше не появишься в ее жизни. А с мужем она пятнадцать лет прожила, детей вон растят… Вместе, между прочим! А не то, что некоторые.
Некстати вспомнилось, как мать после ухода Стаса упрекнула ее: «Эх ты, кулема! Не удержала мужа!» И, как всегда, слезы хлынули непроизвольно, будто краник открутили где-то в голове, причем за левым глазом почему-то больше, чем за правым. «Не удержала…»
Ну всё, всё, сказала себе Наташа. Ну что ты. Столько лет прошло, а все ревешь как маленькая. По мужу не плачешь: отпустило. И по ребенку тоже: прошло, отболело. А как мамины слова всплывают в памяти, так сразу ты не человек, а размазня. Ну довольно: порыдала – и будет. По утверждению некоторых ученых, женщины плачут три с половиной раза в месяц. Предлагаю считать этот раз за половину. Остался приличный запас!
Она бормотала ерунду, забалтывала саму себя. Если мама не утешает своего взрослого горюющего ребенка, нужно на время стать мамой самой себе, – это Наташа Горбенко осознала в двадцать семь лет. Выделить из себя, как амеба делением, заботливого доброго взрослого. Иначе слезы твои из пустой соленой водицы превратятся в кислоту. Станут разъедать тебя изнутри и снаружи.
А потом ты просто разучишься плакать.
Наташа видела женщин, не способных исторгнуть из себя ни единой слезинки. Бесстрастных, как идолы. Выносливых, жилистых, закаленных. Буднично несчастливых.
Ей не хотелось становиться такой.
Глава пятая
1
На обратном пути Бабкин затащил Макара к себе. Протолкнул он эту идею под соусом «обсудим дело, заодно накормлю тебя ужином, так и быть». Но еще от лифта они услышали, как заходится в плаче младенец.
Маша ходила по квартире с Алисой на руках, декламируя вслух «Мцыри». Время от времени девочка затихала, словно пыталась уловить смысл поэмы, но убедившись, что ничего хорошего с героями по-прежнему не происходит, снова принималась голосить.
Увидев Илюшина, Маша просияла. Всучила ему младенца, пообещала, что ужин будет через десять минут, и увлекла Сергея на кухню. На кухне Бабкин велел жене сидеть ровненько, а сам встал к плите.
Через три минуты после того, как Макар взял ребенка, в квартире наступила тишина.
Никто из них так и не смог найти объяснения этому феномену. Бабкин прошерстил Интернет, из любопытства советовался с педиатрами… Безрезультатно. Почему плачущий ребенок затихает, едва оказавшись на руках у Макара, так и осталось загадкой.
Сергей предпочитал называть это чудом. Сам Илюшин, когда эта особенность стала очевидна, выглядел озадаченным, но не более того. Успокаивается – и слава богу.
Как-то раз Бабкин имел неосторожность насесть на Макара в попытках добиться внятного ответа.
– Должно же быть у тебя хоть какое-то объяснение! У нее колики, а она бац – и перестала реветь. Как так?
– Объяснений у меня даже два, – сказал Макар.
– Наконец-то! Внимательно слушаю.
– Первое объяснение – я ее родной отец. Мы с Машей давно любим друг друга… Пойми: наша страсть вспыхнула с первого взгляда. Мы поняли, что нас свели небеса. Но и тебя мы любим тоже. Мы с ней договорились, что не имеем права разбить тебе сердце. Однако невинное дитя чувствует мои отцовские флюиды…
– Давай второе, – с тяжелым вздохом сказал Сергей, чувствуя, что Илюшин вот-вот оседлает флюиды и будет разливаться соловьем ближайшие полчаса.
– Есть такой способ у любителей домашних растений: если какой-нибудь цветок начинает капризничать, хозяйка сообщает, что дает ему последний шанс воспрянуть, после чего выставит на лестничную клетку. Или к помойке на мороз.
– И что? – подозрительно спросил Сергей.
– Поразительное явление: бессмысленные фикусы и гибискусы после этой выволочки приходят в себя. Без всяких там удобрений и сложных танцев с поливом. Залог успеха – твердое намерение цветовода исполнить угрозу. Он должен вполне серьезно готовиться выкинуть капризный стебель к чертовой матери, хоть в окно.
Бабкин собирался спросить, при чем здесь Алиса, но отчего-то передумал.
2
Пока кипятилась вода для пасты, Сергей нарезал луковицу, бросил обжариваться на сковородку, туда же отправил, не размораживая, страшненьких скрюченных морских гадов. Сам он предпочел бы бекон, но Илюшин любил морепродукты. Стряпня оказывала на Бабкина такое же воздействие, как на некоторых женщин вышивка крестиком. Последовательность действий, заданных кем-то другим и всегда приводящих к хорошему результату, неизменно успокаивала. Импровизацию он не любил.
Сергей обернулся к притихшей жене. Она сидела бледная, будто только что умытая, и смотрела в окно. Выражение лица у нее было самое умиротворенное, и Бабкин успокоился.
До рождения Алисы ему грезились идиллические картины их будущей жизни втроем. Бабкин боялся только самих родов. Все, что должно было происходить потом, в его фантазиях было овеяно безмятежностью и спокойствием.
В этих картинах Маша сияла зрелой материнской красотой и, не переставая сиять, кормила младенца грудью. Младенец походил на зефир и вел себя идеально. Он спал, сосал грудь, иногда деликатно срыгивал… Пачкал подгузники, разумеется. Но кроме этих небольших физиологических отправлений, больше никак не обременял собою ни Сергея, ни Машу.
Столкновение с действительностью выглядело так, как если бы Сергей шел по полю, срывая одуванчики, и на него налетел локомотив.
Бабкин, конечно, ожидал, что его дочь будет плакать. Он часто слышал писк и мяуканье младенцев из чужих колясок. Но оказался совершенно не готов к тому, что его собственный ребенок будет голосить, как пароходный гудок. Крошечная синюшная девочка лежала в кроватке, молотила ручками и призывала родителей могучим рассерженным басом.
Первую неделю они пытались наладить режим кормления. А на седьмой день Маша пожаловалась на боль в груди. Губы у нее были потрескавшиеся, а во взгляде плавала нехорошая отрешенность. Бабкин приложил ладонь к ее лбу, дернулся, и одной рукой сунул Маше градусник, а другой принялся вызывать врача.