Колодец и бабочка
Шрифт:
Он взвыл, выпустил ее и метнулся в ванную. Наташа, морщась, потерла запястье: на коже остались следы.
Попрощалась и ушла сонная соседка. Александр заперся в ванной комнате и не появлялся. Наташа мельком подумала без всякого раскаяния, уж не сожгла ли она ему роговицу.
Мария Семёновна взяла гитару и перебирала струны. Татьяна вернулась в комнату, села в кресло. Пьяненькие, умиленные, все слушали теньканье гитары. Дмитрий склонился над матерью, обнял ее:
– Мам, а мам…
– Что?
– А вот скажи как на духу… Жалеешь, что не отдала нам деньги? – Он шутливо погладил ее по плечу. – Ведь все ушло, все накопления твои. И кому – бесчестным людям! А могли бы пойти нам, на доброе дело.
– Может, и жалею немного, – тягуче согласилась Мария Семёновна. – Надо было их разделить и вам раздать.
– Вам – это кому?
– Ну, тебе и Алине. Раз они все равно пропали, пусть бы хоть вас порадовали.
Логики в этом высказывании не было, но никого, кроме Наташи, это не смутило.
– Правильно! – одобрил Дмитрий, покачиваясь.
– А почему именно вам, – продолжала Мария Семёновна свою мысль, явно очень важную для нее, – потому что вы у меня недотыкомки. Денег жалко, а вас жалко еще больше. Неприкаянные вы оба. Гляжу на вас – и сердце рвется.
– Почему это мы недотыкомки? – обиженно спросил Дмитрий.
– Ты – неудачливый. Алина… Ох, Алина бестолковая.
– Мама! – укоризненно сказала Алина.
– Бестолковая! – с нажимом повторила старуха. – Не пригодна ни к какому осмысленному делу, разумом и душой маленькая, как ребенок… Как вас не пожалеть, бедоси вы мои, бедоси…
– А я? – вдруг напряженно спросила Таня. Ее винный румянец исчез, она выглядела очень бледной в полумраке комнаты. – Мама, а меня ты совсем не жалеешь?
Старуха изумленно уставилась на нее. Видимо, сама мысль показалась ей новой и необычной – она молчала, забыв про гитару.
Татьяна подалась вперед.
– Думаешь, мне твоей жалости не нужно? Ты всех пожалела, всех приголубила: Димку, Алинку… А как же я? Я ведь тоже твой ребенок, мама! Кто меня пожалеет? За меня у тебя душа не болит: ты видишь, что я справляюсь. А какой ценой мне это дается – замечаешь? Ты посмотри на меня, мама! Я в сорок два выгляжу на пятьдесят. У меня вся голова седая. Я как лошадь пашу, без продыху, без выходных, последний раз в отпуске была три года назад, – только чтобы иметь возможность вам помочь, когда понадобится, вы же все ко мне бежите со своими проблемами… Ты думаешь, я на это жалуюсь? Не на это, мама! А на то, что ты меня, свою дочь, никогда не пожалеешь. Ты даже сейчас в дележке этой дурацкой забыла про меня, словно меня и нету, словно у тебя два ребенка, а не три…
Голос у нее пресекся, она прижала ладонь к горлу.
Старуха по-прежнему молчала, рассматривая Татьяну так, будто увидела впервые в жизни.
– Жалости тебе захотелось…
Все обернулись. В дверях стоял Александр, широко осклабившись. Глаза у него были покрасневшие, но на Наташу он даже не взглянул.
– Жалости требует наша курочка…
Позже Наташа думала, что это она была виновата в случившемся. Это она унизила его. На гостье Александр отыграться не мог – и сорвался на жене.
– Как ты смеешь, бесстыжая морда, требовать жалости!
– Саня, Саня, ты чего… – заторопился Дмитрий.
– Погоди, не лезь, – с расстановкой сказал Александр. – Ты ничего не знаешь. Ты же с любимыми родственничками не поделилась, Танюха! А я тайны не люблю! Секретов от семьи не держим!
– Саша, не надо, – попросила Таня.
– Год назад ваша Танюша решила, что ей необходимы уроки музыки! – Александр развел и свел руки, как бы растягивая мехи аккордеона. – Она же у нас такая музыкальная! Нашла себе пианиста! Молоденького, хорошенького! Разве со старой вешалкой можно разучивать Моцарта? Никак невозможно! Даже электронное фортепиано купила.
– Саша! – со страданием выкрикнула Татьяна.
– Сиди! Пусть все про тебя знают! Ноешь, выцыганиваешь жалость, как попрошайка! И работяга, и мать примерная, и жена… И накопления кое-какие имелись, верно я говорю? Ну всем хороша! Ходишь с лицом святоши, то одному на вид поставишь, то другому объяснишь, как надо жить… И сестру поучила, и брата, и маменьку… И меня, неразумного! – Он поклонился в пол, мазнул широко рукой. – А потом бац – денег-то нету на счете! Куда делись? А это наша Танюша спустила их на своего альфонса. Вывернула наизнанку карманы, все отдала любовнику своему.
Одновременно ахнули Мария Семёновна и Алина. Дмитрий медленно ворочал головой от Александра к Татьяне и обратно, как спортсмен, разминающий шею.
– Теперь наша семья с голым задом, а я – с рогами вооот такой величины, воооот такой ширины. – Александр поднял растопыренные пальцы над головой. – Что смотришь, блудливая твоя морда? Объясни общественности, за что тебя должны пожалеть – за распутство? За то, что ты променяла родного мужа на молодое мясо? Юного пианиста ей захотелось, ты посмотри! У тебя, дура, климакс на носу! Но твои поскакушки – это еще полбеды. Ты ж ему семейные деньги отдала, как только он попросил… Что он тебе наврал – бизнес, долги? А, неважно! Ты честь свою ему отдала, честь и совесть! А красавчик-то твой сбежал с деньгами! Осталась наша Таня и без любовника, и без бабок, и без уважения. – Он звонко хлопнул ладонью по коленке, будто собираясь пуститься в пляс. – Ай, умница Танюша! Вот теперь пусть жалеет тебя твоя семья… Если захочет!
Александр обвел сидящих за столом торжествующим взглядом. Задержался на Наташе: полюбуйся на подруженьку свою. Глаза у него были воспаленные, безумные.
Вот почему он ее шпынял, подумала Наташа. Теперь все получило объяснение. И молчание Татьяны, не смеющей возразить мужу, и его остервенелые нападки, весь смысл которых сводился к одному: не забывай, что ты натворила. С женщиной, которая чувствует себя виноватой, можно делать всё что угодно.
Наташу охватила тоска. Она догадывалась, что сейчас произойдет.
Алина начнет первой, к ней присоединится Дмитрий. Расклюют они ее, растерзают, как вороны больного голубя. Сколько лет завидовали, признавали ее главенство, тратили ее деньги – и все это время тихо ненавидели, как двоечник ненавидит очкастого отличника, убежденный, что тот выслуживается перед училкой. И вдруг отличника разоблачили. Он списывал! Он воровал! Он плевал в столовский компот! Он такое же ничтожество, как и все остальные, этот бледный зазнайка, нет, хуже, поскольку спалился так глупо и позорно, как не смог бы никто другой.