Чтение онлайн

Во влажном мху осторожно зашевелились желтоватые искры. Стало видно, что листки у деревьев желтые. Где-то запел петух. Раздалась осенняя птичья трель.

И пошло, и пошло. Лес верещал чириканьем и жидкими трелями. Это проснулись птицы.

«Если мама меня ударит, я выброшусь из окна», — решила Кира.

Думая так, она вошла в какой-то маленький сквер, пристроилась на скамье... И уснула.

— Эй, девка, ты что?

Против Киры стояла женщина в белом фартуке, с огромной метлой в руках.

Кира посмотрела ей в глаза и задумалась.

— У меня сегодня умер жених! — сказала она. Встала, схватилась за голову и пошла прочь.

За ее плечами раздался то ли стон, то ли выкрик женщины-дворника:

— Уф ты!.. Горе-то, горе какое!.. Молодые, красивые, а вдовицы...

Дверь Кире открыла мама. Не сказав ни слова, прошла к себе. Но девочке показалось, что у материнской спины тревожный и скорбный лик.

Все спят. В огромной комнате, что зовется казармой, слышится равномерное дыхание тридцати молодых людей.

Стоящие в ряд кровати, аккуратно сложенная на стульях одежда напоминают дневальному... Да, да!.. Разумеется. В детском саду кровати были короткие, там не было верхних нар. Но так же торжественно и спокойно обходил дядька Сон в сиянии лунной ночи свои покои. В сердце каждого спящего вспархивали глубоко спрятанные секреты этого спящего. Кто летал над крышами, кто проходил военные дисциплины; кто сражался с врагом; кто удирал из дому; кто плакал, а кто целовался с девочкой.

Властно ступал дядька Сон огромными, черными, меховыми ногами меж кроватей (коек), где лежали солдаты. Кто-то вздохнул, кто-то перевернулся на другой бок. А кто-то, вздрогнув, раскрыл глаза, стал оглядываться...

Одна кровать (то есть койка) была пуста. Костырик ушел на десять минут и не возвратился.

Час, полтора... Все спит. Пустует одна-единственная кровать.

Тревоги грызут дневального. Обязан ли он доложить, что во время его дежурства смылся Костырик?.. Ну а как же с долгом товарищества, с долгом «недоносительства»? Как быть? Военная служба все же... Не шутка, не детский сад.

И вот случись, что именно в эту ночь офицер обошел казармы.

— Товарищ лейтенант! Во время ночного дежурства обнаружено отсутствие наличия рядового Костырика.

— То есть как это так — «отсутствие наличия»!.. Он же был на поверке!

— Был... «Сергеев, я на минутку! С мамой что-то случилось!» И вышел. И вот... Пропал.

— Пропал?

— Так точно.

— Сколько времени, Сергеев, как Костырика нет в казармах?

— Три часа.

Офицер связался по телефону с местным отделением милиции и военной комендатурой.

Костырик отсутствовал без малого пять часов.

Утром, еще до поверки, лейтенант доложил о происшествии старшему офицеру подразделения.

Когда Сева вернулся в часть, его тотчас вызвали в кабинет полковника.

— Рядовой Костырик по вашему приказанию явился.

— Доложи, где был.

Солдат опустил глаза.

— Молчишь?! А как же! Кто я тебе? Всего лишь начальник! Ты «всего лишь» в армии на военных сборах. Молчи, молчи!

— Разрешите обратиться, товарищ полковник?

— Да.

Но Костырик молчал.

— Что ж... На наших плечах устояла Родина. Я и такие, как я, преподнесли тебе на блюде твое высшее образование... Я... солдат! Солдат. А ты... Как ты думаешь, кто ты сейчас, Костырик?..

— Извините, товарищ полковник, я бродил по опушке леса... Обдумывал свой диплом... Это было практически на территории нашей части.

— «Опушка леса»!.. «Территория нашей части»!.. Зачем ты лжешь?.. Как стоишь?.. В каком состоянии гимнастерка?! Где твоя совесть? Ведь ты уже принимал присягу!.. Понятие о том имеешь, что значит воинский долг! Нет мужества сознаться в своем поступке!.. Храбрецы! Защитнички... Смена. Надежда. «Детки»!..

Полковник схватился за сердце. Его захлестнуло невыразимо горькое, жгучее чувство...

Не столкнись командир части так непосредственно с солдатом Костыриком, он бы остался при убеждении, что это мягкий, старательный молодой человек. Полковнику не пришло бы в голову, что Костырик невыносимо высокомерен (такого рода высокомерие называют в просторечии «амбиция»).

Самодур, как отец, Костырик-младший полагал, что имел большие основания для самовлюбленности... «Талант». Он слышал эту кличку с четвертого класса школы.

Сын — поздний, — «божье благословение», — единственный жданный, любимец и баловень матери, Сева был так тих, так трудолюбив...

Он считал, что у него нет товарищей потому, что на «трепотню» у него не хватает времени. Дела, однако, обстояли сложней. Товарищи подозревали его в недостаточной общей культуре, столь необходимой для архитектора.

...Сева чувствовал это... И что-то в нем восставало.

«Общей культуры» не наберешься ни в день, ни в два. Его товарищи были детьми родителей интеллигентных. Он — сыном рабочего. И Сева этим гордился. Тем малым, что было при нем, он был обязан только себе самому. Ни отцу, ни матери.

Успокаивая себя, он не раз вспоминал великого зодчего Воронихина, чьим именем был назван их институт. Вряд ли крепостной зодчий владел такой уж широкой общей культурой. Вряд ли те мастера, что построили храм Покрова на Нерли, владели иностранными языками... Однако здания, воздвигнутые ими, бессмертны.

Сева был отличным живописцем и рисовальщиком. В этом смысле — намного сильней ребят со своего курса... Ну а, как известно, владение кистью навряд ли может так уж особенно «повредить» зодчему.