Чтение онлайн

— Откуда вы это знаете?

— Я был вчера в институте, Костырик. Был у декана... Я за тебя ходатайствовал... Ты, оказывается, часто пропускал лекции и не участвовал в общественной жизни своего института...

— Это было из-за «халтуры», из-за работы. Я... я старался помочь отцу.

— Все это хорошо, но почему в институте за столько лет... Почему ты никому ни о чем не рассказывал? Почему ты думал, что люди — не люди и тебе не пошли бы навстречу, Сева! Мог же ты, в конце концов, перейти на вечерний?

— Мог бы. Но тогда моим прямым руководителем не был бы Петров. А он ко мне исключительно относился, и я преклоняюсь перед его талантом...

— Значит, ты все же перед кем-нибудь преклоняешься, кроме себя самого?

— Да что вы, товарищ полковник....

— Я — Степан Александрович... И наша беседа — частная. Опять-таки — я в пижаме! Вот ты говоришь мне: «Петров — талант. Я преклоняюсь перед его талантом...» А как сурово складывалась его жизнь?.. Сколько раз он бывал отстранен от работы? Кроме того, талант — это воля, Всеволод. У Петрова была настоящая воля таланта. Быть может, со временем ты станешь таким, как он!

— Нет! Я хочу только то, что смог бы сам.

— Превосходный ответ. Он меня устраивает. Вчера, когда я был в институте у твоего декана, я с ним говорил о том... Одним словом, если ты не защитишь диплома, не получишь высшего образования и не попадешь в так называемое распределение... ты будешь мобилизован... А я не хочу и не могу принять, чтобы служба в армии была для кого-нибудь наказанием. Служба в армии — дело почетное! Дело всех сынов нашей Родины... Прости меня за некоторую высокопарность, но ведь я военный. И гражданин.

— Степан Александрович, мой отец немолод. Я и Катя родились поздно... Тяжко болеет мать... Откуда я знаю, что будет через четыре года!.. Дорога мне будет открыта, все это так... Но особое положение моей семьи... В состоянии ли будет отец работать? А если нет? Как же я совмещу учебу с заботами о семье?

— Мальчик, мое поколение училось без отрыва от производства. А Воронихин... Он был не просто рабочим, а крепостным. Твой учитель. Петров... сам знаешь, сколько пришлось преодолевать этому выдающемуся архитектору... Я ходатайствовал, чтобы тебя в институте... восстановили. Я свидетельствовал, что, по моему опыту, нету неисправимых ребят... Тем более таких, как ты. Институт не встал на мою точку зрения... Здесь особенно горько то — и я понимаю это, — что ты во всем как бы сам виноват и не раз упрекнешь себя, но, если хочешь знать мою точку зрения сейчас, когда мы с тобой здесь с глазу на глаз... Армия — лучшая для тебя школа... Школа товарищества, дисциплины, близкого столкновения с другими людьми... И долга, который ты понимаешь односторонне. Долг у нас есть не только по отношению к семье. Подумай об этом, Всеволод... У тебя будет время об этом подумать... Единственное, что я хотел бы для тебя сделать и сделать могу, особенно теперь, когда я с тобою поговорил... с тобой и с твоим отцом... и лучше понял тебя, как мне думается... я сделаю все, чтобы тебя направили... Одним словом, я бы хотел, чтобы ты проходил военную службу на Санамюндэ. Это место нелегкое... Но там начальником мой товарищ, человек широкой, щедрой души. Я воспользуюсь своим правом и дам тебе хорошую аттестацию. Я верю тебе и в тебя. И знаю: не ошибусь... У меня чутье... За десять лет я немало перевидел вашего брата. Но если ты мне позволишь, я... Одним словом, частный вопрос. Если эта девчонка (та, что к тебе приезжала)... Ну ладно, ладно. А если женщина — старше тебя? Не отвечаешь? Ну что ж, я тебя понимаю. Это, пожалуй, было бы неделикатно по отношению к женщине... Подними глаза, Всеволод. Если трудно придется, напишешь, ладно? Не напишешь. Куда там! Ты ведь у нас гордец!

— Зиновьеву в третью кабину, Зиновьеву в третью кабину. Зиновьеву в третью кабину.

— Здравствуй, Кира, Это я, Сева.

— Здравствуй. Ну как ты там жив-здоров?

— Кира, алло!.. Тебе хорошо слышно?.. В общем, здесь, понимаешь ли... Тебе хорошо слышно?.. Кира, м е н я и с к л ю ч и л и из института.

Молчание.

— Перед самым дипломом?.. Как это возможно?!

— Кира, переговорную мне здесь один парнишка устроил... Я сильно хотел... Я хотел услышать твой голос!

— Сева... Что бы ни было, что бы с тобой ни случилось, я... я... Ты бы не мог в двух словах... Хоть коротко...

— Ерунда!

— Поняла... Все вышло из-за меня. Из-за того, что я приезжала в часть. Сева! Скажи мне правду... Ты сдал все экзамены? Все? Абсолютно все?

— Кира, не будь ребенком.

— Алло!.. Алло!.. Сева, когда ты будешь в Москве?.. Алло!.. Девушка, девушка!.. Нас почему-то разъединили. Милая, дорогая... Отец умирает! Не разъединяйте, не разъединяйте.

— Абонент, разговор окончен, попрошу положить трубочку.

— ...Доченька! Эко хорошо, что поспела... Он еще вчера телеграмму отбил, чтоб я тебя встретила у выхода с переговорной... Но знаешь, какие люди нынче недобросовестные? Телеграмма возьми да и опоздай. Сейчас. Отдышусь. Умаялась... Не помню, как и добралась! — И руки Севиной матери торопливо и деловито провели по Кириным волосам. — Нельзя убиваться, грех. Не смерть, не война, не голод... Разве счастье в одном его инженерстве? И-и-и — нет!.. Но я... — и вдруг сказала старая женщина со страшной и грозной силой, — как мать... Христом-богом прошу...

— Мама!.. Нет, нет!.. Я и так... Я знаю...

— Не бросай моего сынка.

Сквозь сито дождя Кира видит большой желтый месяц, как бы заледеневший в холодном кольце. Он глядит ей в глаза тревожно и пристально...

Девочка глубоко вздохнула, спустила с кровати босые ноги.

Этот пол когда-то циклевал Сева.

Кира зажмурилась и встала на четвереньки. Но этого ей показалось мало. Она погладила пол ладошками.

Но и этого ей показалось мало. Она улеглась на полу калачиком.

«Сколько сейчас?.. Должно быть, часов одиннадцать!»

Она выскользнула в коридор, прислушалась, услыхала ровное дыхание матери... Прокралась в спальню, подошла к стоящей в углу кроватке.

Его волосы были влажными. Кира прижалась губами к его щеке.

— Сашка....

Он ее услыхал. Щечка дрогнула.

— Милый! Я знаю — ты у меня колдун. Сделай, пожалуйста, так, чтоб я была сильная.

— Кира?.. Ты?

— Мама, а мне показалось... будто приехал папа.

— Ступай, ступай, полуночница... Уйди от ребенка. У него жар.

Кира пошла к себе и принялась одеваться. Плащик висел на вешалке в коридоре, она не решилась его прихватить с собой, накинула на плечи летнее клетчатое пальто... На это пальтишко метила Вероника, но Кира не отдавала... Для верности оно висело в ее шкафу.