Чтение онлайн

А любовником пугать -не запрещенный? А бесценный платок, изделие инвалидной артели, в урну - не запрещенный? Все хорошо, что больно. Поспевай подставлять бока. Я тебе еще и не то устрою. Дай только время...

Видимо, не слишком добрая улыбка проступила на моем лице, потому что Леночка случайно взглянула, еще раз взглянула, отодвинулась:

– Дядя Витя, ты чего так смеешься?

– Как?

– Как волк. Ты разве злой?

О, ясновидящие детские очи!

– Нет, я очень добрый.

– Дядя Витя, а почему ты к нам давно не приходил?

– Уезжал в другой город.

Леночка устала смотреть в окно, вздохнула и сказала:

– Знаешь, мне тоже хочется уехать...

– Куда же это, малыш?

– Далеко. И не ходить в детский сад.

– Тебе не нравится в детском саду?

– Не очень нравится. Мальчишки дерутся. Мишка Кленин - такой прямо бандит. По нему давно тюрьма плачет... Дядя Витя, а как это "тюрьма плачет"?

У нее слезки текут, как у детей?

– Кто это тебе так сказал про Мишу?

– Нянька наша. Она говорит, по Мишке тюрьма плачет и по Сашке. Но Сашка лучше Мишки. Он за меня два раза заступался. Он хороший мальчик. Нянечка говорит, разрази вас гром, черти окаянные.

Дядя Витя, как это гром может разразить? А разразить какой болезнью? Гриппом?

– Нянечка у вас, видать, добродушная женщина?

– Да. Она добродушная.

Водитель подмигнул мне в зеркальце:

– С этим народом кто хошь голову потеряет.

Леночка сама ему ответила:

– Голову нельзя потерять, она на шее крепко прикреплена. Мишка пробовал у меня оторвать голову, тянул, тянул, а так и не оторвал. Он сказал, потом еще раз попробует, после чая. Но забыл попробовать.

От печального воспоминания Леночка взгрустнула и опять уткнулась в окно. Мне страшно хотелось взять ее на руки, прижать к себе худенькое тельце, погладить по светлой головке, утешить. Но я не посмел...

У первого же киоска Лена остановилась и потребовала:

– Купи мне мороженое!

Именно потребовала, а не попросила, и искоса внимательно следила за моей реакцией. Я был в затруднении. Тогда она сразу сменила тон:

– Дядя Витя, купи мне, пожалуйста, мороженое.

Вон то - в пакетике. Я его так люблю. Оно кисленькое. И себе тоже купи. Увидишь, какое вкусное. У тебя есть денежки?

– Деньги-то есть, но я не знаю, можно ли тебе...

– Можно, можно.

Купил ей мороженое, какое она хотела. Леночка спешила, порхал ее алый язычок, слизывала мороженое с пальцев, с ладошек. Смешно оттопырила локти и нагнулась, чтобы капало на землю.

– Вот видишь, - сказал я.
– Дай сюда, а то вся заляпаешься.

– Не дам!
– она отступила, продолжая судорожно глотать и лизать.

– Что же ты такая жадина?

Она глотала, давилась холодом, устремив на меня налившийся слезами взгляд.

– Не торопись, горло простудишь.

– Ммм...

Расправившись со стаканчиком, Леночка дожевала и вафельное донышко и протянула мне обе ручки.

Я достал платок и оттер с ее розовых пальчиков липкость и холод.

– Я не жадина, - сказала она с запоздалой обидой.
– Я всем даю свои игрушки поиграть. А Мишка никогда не дает. А у него только и есть одна машина и два солдатика. А солдатикам Мишка руки отломал и сказал: они ранены в бою.

В парке имени Горького я когда-то впервые поцеловал девушку. Было лето после десятого класса, мы с приятелями чуть ли не каждый вечер ездили сюда в поисках приключений. И мы их находили. Еще бы не найти приключения стайке щенков, возомнивших себя мужчинами и без устали шныряющих по аллеям, втягивая чуткими ноздрями упоительные звуки вечерней жизни. На большой арене бесплатные танцы, играл духовой оркестр. Тут собиралась тьма-тьмущая народу, тут знакомились, договаривались о встрече, задирались, сводили мгновенные счеты. Тут однажды мне чуть не проломили череп железной трубкой. По всему парку катилась музыка, сверкали аттракционы, раздавались таинственные оклики, вспыхивали петарды.

Каждый шаг по дорожкам отдавался в сердце знобящим предчувствием. Парочки целовались на укромных скамейках, мы их безжалостно вспугивали. Мы хохотали без удержу, свистели, вопили и чувствовали себя непобедимыми. Нескучный сад темнел мрачной ямой, и оттуда, из травы, доносились какне-го мерные могучие вздохи. Казалось, там залегло грозное чудовище.

К середине лета компания наша стала распадаться:

многие завели себе подружек, другие углубились в подготовку к экзаменам. А я почему-то остался в числе тех, кто упорно продолжал бесцельные изнуряющие прогулки. Мама была еще жива и здорова.

Однажды я высмотрел среди толпы девушку, которая была непохожа на других. Белая от белого платья, с белым узким лицом, она стояла одна-одпнешенька возле помоста с оркестрантами и что-то разглядывала у себя под ногами. Я видел, что ее приглашали танцевать, но она не шла. Сложными кругами я приблизился к ней и возник за спиной. Оркестр наяривал свой обычный галоп, под который можно было танцевать что угодно. Рот мой пересох от волнения, когда я сказал: "Девушка, вы кого-нибудь ждете?" Она оглянулась с испугом, я увидел круглые пуговицы глаз, длинный нос и нежный овал щеки: все было прелестно.

Она была старше меня лет на шесть. Она усмехнулась. "Пойдемте!" попросил я, как просят милостыню. Мы танцевали подряд несколько раз, а потом гуляли по парку. Долго стояли над озерцом, где покачивались на черной воде неуклюжие лодки. От одного берега до другого - три взмаха весел. Она сказала:

"Как чудно, и охота же людям!" Я сказал: "Да, вы правые. Мои руки помнили ее податливую спину, тяжесть ее гладкого тела. Я задыхался от возбуждения и ужаса. Язык мне не повиновался. Узкое лицо расплылось белым пятном, и некоторые ее слова я не понимал, отвечал невпопад. К одиннадцати парк опустел. Мы присели на скамеечку, и здесь я впервые поцеловал женщину. Я взял ее руками за плечи и притянул к себе. Нос ее уперся мне в щеку... "Ты очень красивая!" - сказал я наобум. Она засмеялась: "Уж, наверно, ты и не таких видел, да?" От гордости я вытянул шею, как гусь. О да! Я, разумеется, не сосунок.