Кому в раю жить хорошо...
Шрифт:
— Мертвец одно, а живой человек другое. Прежде срока в Аду не покалечит себя человек. Ад — это круто! А если линию судьбы перечеркнет мертвечина, тогда смерть. Но здесь одна она: вызов брошу, и пойдешь на смерть. А пока ходи буквой Закона. Восьмью глазами разве не найдешь куда ступить? И перестань смешить! Ты — красная глина, которая была когда-то мной. Что с ней станет? Оживешь — будешь жить, нет, закончу начатое. А как назад соберешься, кликни черта. Ты его вернула, теперь пусть он тебя вернет. А я пока Борзеевичу привет кину… от вашего дому в звонную думу!
— А где мне искать нетопырей, людей и окаянных? — крикнула Манька смелее.
— Везде где ты! Растопырь уши, раскрой глаза пошире. Чем бы брачная контора была, если бы не соединяла женихов и невест? Я на работе, Манька, мне тут половником стучать не пристало! Там, внизу, земля тебе показывает меня, а тут мы над землей.
И голос исчез — просто, исчез! Господь прошел мимо по своему Саду. Ну, хоть голосок его с чем-то ее порадовал! Значит, не умрет. Манька с ужасом воззрилась на лаву, которая плыла мимо и плескалась у ног. Не было Сада-Утопии, была одна лава и камень.
Необыкновенное чувство — страх!
Где испытала бы она боль, если не в этом райском Судилище?
«Так, меня никто не судит … пока… это репетиция, — прошептала Манька, зажмуриваясь и крепко стискивая зубы. — Поверь в себя! Поверь в себя! Видел бы меня Борзеевич! — дышать стало еще тяжелее. — Крест на мне?! Оберег! Зуб мудрости! Я — красная глина! Что мне сера, что мне зной, что мне … камень не пробивной, когда пришла костлявая за мной!!!»
Она, наконец, решилась и вдохнула сернистый воздух полной грудью.
Вздохнула так, как на земле. И на выдохе вылетел такой столб пламени, что не удержалась и упала мягким местом по пояс в самую лаву. Раскрыла глаза, рассматривая себя.
Вообще было не так болезненно, как ожидала. Никаким рассудком понять это было невозможно, но факт оставался фактом. Ее попа и прочие места, погруженные в жидкий каменный поток, раскаленный до миллионных градусов, оставались невредимые. Жгло, жжение проникало вовнутрь, сразу же запахло шашлыком, но в избе, когда она выносила покойников из огня, когда у нее обугливались конечности и слазила кожа, было много больнее. Хотя, наверное, глупо сравнивать боль. В каждое время она кажется самой непереносимой.
Она встала из лужи и потопталась на месте.
Ноги вязли в лаве, как в том болоте, которое она не забыла бы, даже если бы у нее вырезали мозги. Адреналина она хапнула по седые волосы. Это она потом в архивах Бабы-яги узнала, что адреналин разгоняют в крови после выброса физическими нагрузками, а в прочих случаях он избирательно откладывается во всяких нужных местах, чтобы разрушать неокрепшие тела. Тогда она плюхнулась рядом с пнем и до следующего утра валялась мертвецки уснувшая — а попрыгала бы вокруг пенька, и седой волос не состарил бы ее так неожиданно.
Она тихонько побрела вдоль течения.
Пожалуй, единственное, что напоминало здесь об Утопии, размеры того самого озера и плита, но были они уже другими и тоже плавились… Что тут можно было понять? Огонь — он и есть огонь! Совсем не к стати наткнулась на что-то твердое, споткнулась и полетела наземь, ударившись головой о камень, а когда пришла в себя, то поняла: шишка вскочила самая настоящая, и она уже не луч света в темном царстве, а беглая каторжница, ибо телесные места были ущемлены самым бессовестным образом. Боль, которая утихла, пока она разглядывала Утопию, вернулась.
Она оглянулась вокруг и заметила, что или приблизился день, когда царство Дьявола стало чуть ближе, или наоборот, отстояло теперь еще дальше. Место ее Бытия оставалось все еще каменным и с лавой, но теперь она была не одна: в каменных глыбах она с невероятным трудом начала узнавать очертания небольшого помещения, зараженного злобными эманациями противостоящей ей силы. На этот раз образы не вышли из нее, они были здесь с самого начала, а она среди них.
— Сними меня, сними! — просил кто-то истошным голосом с мольбой и отчаянием. — Проклят я, но почему?! Сними-и! — и разрывающие ум вопли.
Манька насторожилась, проверяя себя на периодичность слуховых галлюцинаций.
Голос был где-то совсем рядом.
Она оглянулась и ничего не увидела, только неясная тень, почти незаметная на фоне огня и камня.
Сразу же проверила место затылочным зрением, и вдруг обнаружила, что не может нащупать Утопии. Так было, когда всевидящие черти перебарывали человека, убеждая Дьявола оставить мысль невоплощенной. Под Твердью. Чтобы Манька сказала: «прощай Небо», а они бы хором ответили: «Здравствуй, Землица!» — которую она после себя оставит…
Наверное, Дьявол просто показал ей Утопию, чтобы потом, когда вернется, зная, от чего избавил ее вампир, мучалась бы она еще сильнее… Уже не физически, а морально.
Манька загнула кукиш, и, не зная, куда им ткнуть, ткнула себе за спину. «Вот уж!»…
И вдруг отрубленная воловья голова с выкатившимися глазами, ударив острым рогом в висок, прилетела в лоб, сбив с ног и забрызгав кровью.
Глава 7. Если есть человек, есть и прошлое…
Холод пробирал до костей. У нее не хватало сил, чтобы подняться. Камень все еще упирался в голову, вырезая в мозгу пульсирующую боль. И те, кто находился в помещении, отступили, скалясь над нею. Отрубленная воловья голова лежала рядом, истекая кровью.
Манька сразу узнала ее. Та самая, которая чуть не забодала, когда мать, снимая с вола упряжь, зачем-то ткнулась животом в его рог. Этот рог и сейчас упирался в живот матери, в Манькин висок, но голова была неживой…
— Надо помочь ей. Это не у нее, это у него будет. На кой хрен вы ее сюда принесли, тащите к нему, она у нее должна людей радовать…
Голову подняли и унесли.
Боль в виске сразу уменьшилась вдвое. Но заболел затылок и лобные доли. Конечностей она почти не чувствовала. Они омертвели. Попытка пошевелиться не увенчалась успехом. Да и она ли это была? Первые минуты прошли в темном измерении, как будто она смотрела на людей из провала. Изображение представлялось смазанным, неполным, раздробленным, залитое кровью. Люди в искаженном пространстве сливались в труднодоступные человеческому пониманию объекты, закрытые то одной, то другой сущностью измерения, проникая один в другой и наслаиваясь мысленными электромагнитными потоками речевого звучания, нарушая порой все мыслимые и немыслимые законы звуковых отображений, привычных уху. И тогда они становились эмоциями, которые почему-то все считают сердечными наставлениями.