Чтение онлайн

— Я не могу! Не хочу! Зачем мне жить? — Манька боролась за жизнь, или за смерть, и казалось, прошла уже вечность. Неужели собранных улик было недостаточно. Она уже не корчилась, она лежала смирно, позволяя боли вырвать ее из земли. Что-то было не так, где-то ее божественное происхождение давало сбой.

Черт хлопнул глазами, рассматривая ее с любопытством, три раза обойдя вокруг.

— Только ли боль отравила твою жизнь? — произнес он с философской задумчивостью. — Ведь стоит принять человека в своем сердце, честь и совесть уходят на задний план! Все преступления во имя человека. Кто-то кому-то хочет казаться лучше, кто-то богаче, кто-то во славу, кто-то в защиту, кто-то из зависти, кто-то из жалости… Мамашка твоя — законная преступница в Аду… Черт! — выругался он, сплюнув, совсем как Манька. — Проза жизни! Что имеешь не хранишь, потерявши плачешь. Сам Дьявол тебя в Небеса поднимает, один уровень остался, а ты прошлому ногу подставляешь: мол, залазьте со мной, мы тут попробуем вас перекроить! Кого вас-то? Им бабам что надо? Деньги! А ей? Борись за себя!

— Я борюсь, борюсь! — прошептала Манька, чутко навострив ухо.

Черт бегал тут давно и в горевших вникал с умом. С Дьявольским умом! Что-то слишком он стал умен с тех пор, как она его со спины снимала! Впрочем, и в Саду-Утопии они могли любую тему поддержать.

— Ни хрена не борешься, — откровенно признался черт, недовольно шмыгнув носом. — Ты за мамашку борешься, за папашку, за скотинку с животинкой.

Манька взглянула на черта подозрительно.

— Врешь! — подло обличила она его, мгновенно сообразив, что черт образный перевертыш.

— А вот и нет! Ты память разве согреешь, если ее назовешь «дорогой»? Они любили, ненавидели, ссорились, мирились… Ты разделила червей на своих и чужих. Частью чего собралась становиться? Они мертвы — все! Один черепок к другому, — сказал черт, ехидно ей подмигнув. — На, бери!

Перед Манькой выросла куча черепов, перемешанная с костями, на которую Манька уставилась с недоумением и растерянностью.

— Сможешь определить, какой кому принадлежит? — покачал головой черт. — Зло пришло и ушло. Там, где было зло, было и добро — мертво и то, и другое. Черви ни добро, ни зло. Они приближают смерть, тем и живут. Но тот, кто питается червями, молится о том, чтобы они плодились и размножались. И заражают червями места. Где-нибудь, не в себе, конечно. Его тело червяк тоже не щадил бы, поэтому не шибко они их жалуют. Не настолько, чтобы воздвигнуть червяку монумент. Придали ему человеческий облик, так он как бы уже и не червяк, а Сын Человеческий. Только он Сын, да не сын…

— Это как? — Манька приподняла голову, уставившись на черта во все глаза.

— Грубое насилие — злом зовется. Не может быть насилия над злом, верно? Это возмездие. А если мученик, то обязательно добрейшее существо. Но разве мученик не может мучить? Мамашка твоя — злобная тварь, в болото тебя бросает, а сама думает: «Я от нее избавлюсь, и легче будет, уехать смогу, а Миха пусть локти себе грызет. Сама видела, горы грызут, чтобы ребеночка сделать, лечит то себя, то женушку! Скачи, кричи, Ягуша твоя — законная жена Упыря. Он ей и Полкан, и сват, и брат!» Ну и все такое… А в памяти твоей она насильница разве? Мать, отец — они жертвы. И потом, даже когда тебя убивали — тоже мученики, которым выбора не оставили … Боязни нет, гонишь их врагов, а самих.… Выбор всегда есть. Благодетельница разве не мамашкой пьет кровушку? Пока ты по мамашке своей плачешь, будет и ее мамашка в переднем углу посиживать. Да и сама она… Охаяла матушкой — вот и мудрая жена! Для тебя же мать мудрейшая женщина и жертва невинная! И Баба Яга жертва невинная, и Благодетельница — у всех найдется тот, кто оправдает и найдет причины, почему вдруг ужасы стали им опорой.

Черт отпрыгнул и исчез.

Обесточенная Манька, осталась лежать на каменном берегу огненной реки.

Лети! Беги! Бери! — Как?

Она с трудом подняла голову, вспоминая, где она, но место было другим. Ландшафт изменился. Теперь свод Ада нависал над самой ее головою, и она с ужасом вспомнила, как разрушалась пещеры, когда черти уходили в другую реальность. Сознание пульсировало на грани Бытия и Небытия. Каждая клетка тела наполняла сознание такой болью, от которой хотелось выть, закрыться в самой себе, вырвать из себя плоть и отбросить. Каждое движение давалось с трудом. Страдания приходили и уходили, и не всегда боль была такая, какой должна была быть — она шла к ней отовсюду, и часть ее была чужой. Манька не могла поверить, что все это кровь земли. Ну не отрезали ей ноги по кускам, не вскрывали шею, не протыкали иглами мозг, не дробили кости, не вспарывали живот, вырезая внутренность! И вряд ли Боги проткнули бы у Благодетеля легкое, едва не задев сердца!

Вампиры не искали смерти себе, так откуда земля выплевывала такую боль, которую не могла носить в себе!

Неужели носитель ее матричной памяти, вампир на том конце, обрек ее на такие муки, пройдя по ним сам? Но как?

Нет, Манька не злилась, у нее просто не было сил. Каменные своды то поднимались, расширяя свои пределы, прожженные огненными потоками, то опускались, угрожая похоронить под собой, то обваливались. Безумная, у вампиров нет плоти! Следуя указаниям вампирской сущности в их сердце, они не жалели себя, чтобы убить душу. Самопожертвование с торицей окупалось алкающей и жаждущей душой — они пытали себя по-разному, и пытали, придумывая пыточные приспособления. Позволит ли вампирское яйцо в их сердце проникнуть в их сознание той боли, которая наполняет земли их жертв? А мать, разве она делила ее и свою боль?!

Манька вглядывалась в тени, окружившие ее.

Сексом занимались уже везде: на столе, на полу, на кровати, бессовестно наслаивая на боль наслаждение оргазмом. И либидо проникало в плоть, придавая боли сладостное чувство необъяснимой муки, перекрывая понимание собственного я. Либидо расползалось по земле, отвоевывая одну часть земли за другой. Прорастали насмешливые, наполненные злобой и ненавистью голоса, которые, сливаясь, выдавливали ее на обезображенное диким хохотом плоскогорье, под каменные своды Ада, и камень снова плавится под нею, сползая в низины красной массой серы, огня и пепла. Они плясали на фоне скалы как отблески раскаленной земли. И снова пространство искажалось, пропуская ее к прошлому.

Не ненавидеть, не жалеть, не пытаться вернуть! Не ненавидеть, не искать, не любить!

Бок заживал, обретая плоть. Местами просматривалось тело — там, где потухший огонь не искал выхода.

— Ты! Грязная мразь! Души себя сама, — прошептал злобный голос, и бледный человек протянул матери со стеклянными глазами резиновую удавку.

— Хоть завтра сделай это! — мягко попросила женщина, которую мать называла сватьей. Она выговаривала слова на распев.

Мать пнули под зад.

Следующий пинок достал ее в дых, там, где лежала Манька, давно не существующая на этом промежутке времени. Время было другое… Манька успела заметить собранные в углу чемоданы. Баба Яга перебирала вещи, откладывая в сторону одно за другим.

— Смотри, Мишутка, ну что за дрянь! — с презрением цедила она сквозь зубы. — Воровка…

— Ягуша, да пусть… Жалко, но наживем… — оправдывался отец.

— Михаил, ты с ума сошел? Мы не можем разбрасываться деньгами, у нас так много спланировано… Ты о ком думаешь? О ней? — Баба Яга ткнула в мать пальцем. — Она опозорила и тебя, и меня, и всех нас…

— За что?! Вы зачем… — простонала мать, придя в себя, и сразу же согнувшись. Дыхание у нее перехватило, из глаз брызнули слезы. — Что я в… — еще один удар в голову заставил ее замолчать, — ударил отец.

И все как по команде переменились в лице и поведении. Запричитали, заохали, начали просить прощение, объяснять, что они ни в чем не виноваты. Потом замолчали, облив мать водой из ведра. Мать пришла в себя. Теперь они не боялись быть тем, чем они были. Отец был с ним, и так же издевался над матерью, когда ему приказывали, позволяя положить себя рядом с нею, и делал это с удовольствием.

— Малина, мы тебе одолжение делаем! Миха нас просил освободить его от тебя! Ты можешь же побыть человеком. Скольким людям от тебя зло! Посчитай, нас больше. Миха, ну-ка, скажи ей: я тебя никогда не любил! Отец повторил слово в слово.