Кондотьер
Шрифт:
— У вас хорошее настроение, мон шер? Вспомнили что-то приятное? — рядом с ней, буквально за левым плечом Натали, стояла графиня Нелидова. Невысокая, изящная, все еще более чем привлекательная, несмотря на возраст. На рельефно вырезанных губах вежливая улыбка, в глазах — вопрос.
— Да, ерунда всякая в голову лезет, — честно призналась Натали. — Думала о французах, пришел в голову каламбур, «улыбнуло».
— Господи прости! — притворно ужаснулась Софья Викентьевна. — И вы туда же! Титулованная особа, а изъясняетесь как, извините за выражение, э… работница из-за Нарвских ворот!
— Хотели сказать, как шлюха из-за Московских?
— А что нынче шлюхи за Московской заставой обретаются?
— А черт их знает, любезная Софья Викентьевна, это я так — фантазирую от слабого знания предмета.
— А если серьезно, — улыбка Нелидовой стала еще шире, но во взгляде плескалось нечто уже вовсе безумное. — Вы давно с… полковником?
— Два дня, — как на духу призналась Натали. — Но оно того стоило. Впрочем, вы же знаете.
— Да, пожалуй. Экий оборот! Не думала, что так всколыхнет… Он… Ну, я думаю, вы знаете, он ввязался в опасную игру, а вы, мне сказывали, стреляете, как гусар…
— Я стреляю, как убийца, графиня. — Но спасибо. Я учту ваше предупреждение. Praemonitus, praemunitus… Так кажется?
— Кажется, так, — и, благосклонно кивнув, — как и следует в отношениях старшей и младшей, — Нелидова поспешила удалиться. Судя по всему, она и сама точно не знала, зачем подошла к Натали. Может быть, действительно, хотела предупредить, или все гораздо сложнее, и на самом деле графиня разговаривала не с Натали, а общалась с Генрихом?
— Не заскучала? — каким-то образом Генрих сумел застать ее врасплох, что, разумеется, скверно, но с другой стороны…
«Нет! — решила она, спохватившись буквально в последний момент. — Ничего хорошего в этом нет. Скверно. Отвратительно. Других определений нет и не будет. Не расслабляться!»
— Заскучала. Развеселишь?
— Возможно, — сдержанно улыбнулся Генрих. — Может быть. — Глаза потеплели, разгладились морщины на лбу. — С делами на сегодня покончено, как смотришь на то, чтобы начать с последней ноты?
«Странный образ. Оркестр? Репетиция? Профессор консерватории?»
— Мы говорим о ковре на полу моей спальни?
— Нет, — задумчиво покачал он головой. — Трюмо? Подоконник? Кресло? Нет, кажется, все-таки постель. Мы закончили на цивилизованной ноте, не так ли?
— От твоей «цивилизованности», Генрих, у меня, верно, по всему телу синяки должны теперь выступить.
— Вот и посмотрим, — откровенно усмехнулся он, — где и что у тебя выступило!
Если судить трезво, встречал он в жизни женщин куда красивее Наташи. Разных, и по-разному любивших его. Или не любивших. Равнодушных, но заинтересованных в нем по тем или иным корыстным причинам. Бывали времена, Генрих считался авантажным любовником, солидным покровителем или просто надежным человеком в опасном для молодых женщин и непредсказуемом по большей части мире. Женщины, впрочем, различались не только красотой. Характер, воспитание, культурный фон… Да, мало ли есть такого, что делает женщину женщиной, а мужчину мужчиной? Однако с профессиональной террористкой он еще никогда не был. И с женщиной, чьи поступки настолько непредсказуемы, пожалуй, тоже. Временами ему казалось, что она влюблена в него до той степени самоотречения, когда даже самые гордые женщины теряют себя, добровольно принимая любые формы порабощения, поношения и унижения, и даже в большой мере провоцируют мужчин на невероятное в обычных условиях глумление и самодурство. В другие моменты, он, напротив, казалось, физически ощущал ее ненависть, отвращение и гнев, и начинал форменно сходить с ума. С ней невозможно было испытывать обычные страсть и нежность. Все оказывалось на пределе или даже за пределом, превращая близость в безумие. Однако это был тот род безумия, от которого трудно отказаться, если возможно вообще.
— Ну, что? — Генрих и сам не знал, что творит и зачем. Он взял с деревянной полки в изголовье кровати тяжелый угловатый Стечкин и протянул его рукоятью вперед. — Убьешь? Или будешь руки целовать?
Наталья лежала головой к изножью. Нагая, обессилевшая. Дыхание с хрипом вырывалось сквозь плотно стиснутые зубы. Оскал, а не улыбка. Темно-синие, почти черные, словно бездна, глаза под белым, влажным от пота лбом. Сумрачный взгляд, обернутый в себя. Черные всклокоченные волосы, отчего-то напомнившие Генриху Китай. Бесстыдно раздвинутые навстречу его взгляду ноги.
«И ведь не отведешь глаз, вот в чем дело!»
— Ну?
— У меня грудь маленькая, — озабоченным тоном ответила она, приподнимаясь на локте и опуская взгляд вниз, на свои, и в самом деле, небольшие, но изящные, по правде сказать, чуть вздернутые вверх груди. — Маленькая, вот в чем дело!
— Маленькая? — нахмурился Генрих. Он так и сидел, как дурак, протягивая Наталье снаряженный к бою Стечкин. — У тебя, Тата, и запястья тонкие, а ты из Стечкина очередями бьешь. И ничего! Ни перелома, ни вывиха. А грудь…
— А что с ней? — Сейчас она подняла взгляд и снова смотрела на Генриха. Глаза в глаза. Но как-то странно, словно бы сама ждала выстрела.
— По-моему, с ней все в порядке.
— Ты так считаешь?
— Мне хватает.
— А мне нет… Ты ведь не сможешь сейчас…
— Боюсь, что нет, — покачал он головой и, поставив пистолет на предохранитель, отложил на край кровати. «Не хватало только себе яйца отстрелить или ее завалить!» — Извини.
«С заваливанием придется обождать, и в том и в другом смысле».
— Жаль… А хочешь я…
— Нет, не хочу.
— Тогда… — она вдруг вывернулась — ловкая, гибкая — скользнула к нему на змеиный манер и, поймав руку, поднесла к губам.
— А хочешь ноги буду целовать? — отрываясь от руки, спросила этим особым своим, низким, чуть хрипловатым голосом, и посмотрела снизу вверх тем самым взглядом, который так хотят увидеть многие мужчины.
«Не минет, но впечатляет! Вопрос только, а оно мне нужно?»
— Угомонись! — сказал, как ударил. — Хватит уже! Есть, что сказать, говори!
— Думаешь, влюбилась? — оставила его руку, села напротив, угрюмая, как если бы не с мужчиной в постели время провела, а в допросной, привязанная к стулу.
— Даже и не знаю, что сказать. — Он был искренен сейчас. Ну, почти искренен. — Нет, не думаю. Но ты же знаешь, надеяться не запрещено.
— Скажи, Генрих, а что у вас было с матерью Ольги?
— Тебе это действительно так интересно? Важно?
«А мне?» — но сердце молчало. Лариса Ланская осталась в прошлом, а нынешнюю Ларису Берг он, собственно, и не знал.