Чтение онлайн

В женщине не сразу можно было узнать хохотунью Луизу. Страшно осунувшаяся и почерневшая, она напоминала мумию. Плох был и Марсель. Его черная шевелюра выцвела едва ли не добела, а просторная рубаха висела на нем лоскутами, и через прорехи проглядывало худое тело.

Собравшийся люд напряженно загудел. У помоста Марсель приостановился, но стражник, шедший позади, подтолкнул его в спину копьем.

Место для епископа было сколочено сбоку. Опасаясь солнечного жара, он распорядился сделать длинный козырек и теперь прятал глаза от любопытных взоров. В высокой митре и в фиолетовой сутане Эде де Сюлли выглядел торжественным, как во время воскресной проповеди. Толпа в ожидании смотрела на него, полагая, что он коротким словом начнет суд.

Ожидания не оправдались. Подняв руку, епископ велел палачам начинать. Первым к кресту поднялся Марсель. Неторопливо и с большим знанием дела палачи сначала привязали к перекладине его руки, а после закрепили голени. Марсель, на мгновение потеряв сознание, повис на кресте, как если бы хотел отдохнуть перед дальней дорогой.

Следующей была Луиза. Палач, плотный мужчина в красной рубахе навыпуск, уверенно подошел к женщине и взял ее за руку. Луиза неожиданно отстранилась.

— Я хотела бы попрощаться со своим мужем. — Ее голос услышали даже в последних рядах.

Палач вопросительно посмотрел на ложу, где расположился епископ с остальными священниками. Прежде такого не случалось. Казалось, обескураженным выглядел даже епископ. Обреченные на смерть чаще всего бывали полностью сломлены. В их глазах читалось одно — привязывай да поджигай! А тут просьба! Эде де Сюлли удивленно повел бровями. Надо же, какие женщины иногда встречаются среди простолюдинок. С таким характером следовало бы родиться маркизой и принимать от восторженных рыцарей признания в любви.

Епископ лишь слегка согласно наклонил голову, и палач, отстранившись, предоставил Луизе свободу действий. Женщина подошла к Марселю, погладила по худой щеке и оставила на его губах целомудренный поцелуй. И почти с вызовом обратилась к палачу:

— Я готова!

— Крепись, дочь моя, — сдержанно посочувствовал палач. И, нагнувшись к ее уху, проговорил: — Я могу убить тебя сразу, ты только скажи мне. Полыхать живой в огне будет пострашнее.

— Я желаю разделить всю боль с моим мужем, — твердо отвечала женщина.

— Прости тебя Господь, — быстро спустился с помоста палач.

Неожиданно от толпы отделился высокий монах с золотым крестом на груди.

— Отец Артур, — пробежал зловещий шепот по толпе.

Этот человек был известен всему Парижу. Именно он зачитывал решения суда инквизиции. Голос у него был тихим, а вида он был неприметного и очень смиренного. Но знающие люди рассказывали, что таким же заупокойным, смиренным тоном он приказывал палачам усилить пытки.

— По решению суда французской инквизиции и во славу Господа нашего Иисуса Христа еретики Марсель Экзиль и Луиза Экзиль приговариваются к сожжению на костре, — коротко объявил монах.

Все роли вокруг поленницы были строго распределены. В первых рядах стояли люди, наиболее отличившиеся перед церковью. Им полагалось свозить на место казни дрова. А за ними держались горожане уже не столь именитые, в обязанность которых вменялось подкладывать в огонь хворост. Третий ряд занимали еще менее заслуженные граждане — они могли подавать лишь хворост и щепы тем, что находились впереди них. В четвертом и пятом ряду выстроились те, кто своим усердием был замечен священной инквизицией и кто своими делами по выявлению еретиков способен был продвинуться в первые ряды.

С заметной завистью они взирали на тех, что стояли в непосредственной близости от сложенной поленницы и обладали наивысшим правом лично поджигать еретиков. А лучшие, с заметным высокомерием в глазах, ревниво следили за тем, чтобы ни одна из щеп, брошенных в костер, не прошла мимо их рук.

Четыре человека уже стояли с полыхающими факелами в руках и ждали соизволения брата Артура. Поджигать полагалось с четырех сторон, тем самым как бы обозначив крест, чтобы у дьявольской силы не было ни малейшего шанса выбраться из огненного круга. Люди, держащие факелы, были в особой чести у инквизиции. Епископ Франции каждого из них знал лично, а по воскресеньям допускал к своей руке, благословляя. Первые двое из них, Жан и Жак, работали в мясной лавке и прославились тем, что распознали ересь в проповедях бродячих монахов. Двое других проживали рядом с церковью Сен-Жермен-де-Пре. Один держал цветочную лавку, а другой просил милостыню у ограды церкви. Но оба ревностно стояли на страже религиозных догм и нашептывали святой инквизиции на всякого неблагонадежного.

На счету у славной четверки было не менее двух десятков еретиков. Церковь с доносчиками расплачивалась щедро, из имущества казненных, каждый из них мог считать себя состоятельным человеком.

А бродягу Клода, собиравшего милостыню у церкви, можно было назвать королем нищих. Когда он протягивал руку за очередным подаянием, то на его запястье сверкал широкий золотой браслет с изумрудами, а грязную шею украшал крест, усыпанный крупными бриллиантами. Нищий любил говорить о том, что крест ему пожаловал сам епископ за выдающиеся заслуги перед церковью, но парижане знали, что действительность выглядела куда более неприглядно. Три месяца назад был предан костру ростовщик Матвей, у которого в должниках числилась едва ли не половина Парижа, а Клод, проходивший по этому делу свидетелем, выпросил у епископа в качестве вознаграждения золотой крест.

Клод не был беден и вполне мог вести образ жизни преуспевающего горожанина. Многие ремесленники в сравнении с ним и вовсе выглядели неимущими, но попрошайничество, сделавшееся смыслом его существования, не позволяло мыслить как-то иначе.

Брат Артур посмотрел на епископа. Тому следовало давно бы подать знак, но он отчего-то медлил.

Неожиданно Марсель что-то произнес. Брат Артур невольно воззрился на распятых еретиков.

— Еретики хотят покаяться в своих прегрешениях перед Господом Богом, — обратился он к застывшей толпе. — Мы слушаем тебя, — в голосе монаха послышалась терпимость.

— Я никогда не видел Париж с такой высоты, — хрипло сказал художник. — Он очень красив. Жаль, что мне не придется нарисовать увиденное… Ты слышишь меня, дед?!

Епископ слегка наклонил голову, давая разрешение на казнь, и брат Артур, прерывая предсмертную исповедь еретика, распорядился:

— Поджигайте!

Почти одновременно четверо мужчин сунули факелы в сухую солому, которая, яростно затрещав, принялась выбрасывать в небо языки пламени. Огонь, распаляясь, свирепствовал все более. Сначала он обжег лицо Марселя, заставив его взвыть от боли, а потом сорвал с Луизы платье, безжалостно и бесстыдно обнажив ее истерзанное тело. А потом, видно устыдившись собственного бесчестия, укутал ее красивую фигуру густыми клубами желтого дыма, спрятав ее от злорадных взглядов.