Чтение онлайн

Когда Мэтью убедился, что Примм закончил свою тираду, он сказал негромко:

— Ей можно помочь. Не должна она сидеть взаперти, одна, изо дня в день.

— Вы еще и доктор, оказывается?

— Я просто хочу узнать ее имя и ее историю.

— С тем же успехом можете попросить луну спуститься с неба и сыграть вам на скрипке.

— Я действительно надеялся, что вы мне поможете, — сказал Мэтью. — Но если вы отказываетесь, я буду показывать этот портрет во всех тавернах Филадельфии, пока кто-нибудь его не опознает. Или во всех пансионах. Или во всех церквах. Я узнаю ее имя и ее историю еще до отъезда завтра утром, даже если мне придется всю ночь ходить по улицам.

— Ах, вот как. Что ж, тогда я действительно должен вам помочь, раз вы настроены столь решительно.

С улыбкой, похожей на разрез бритвы, Примм взял портрет, разорвал пополам и начал рвать половинки в клочки. Мэтью чуть не прыгнул вперед, чтобы спасти хоть что-нибудь, но было уже слишком поздно.

Обрывки лица посыпались из рук Примма на стол.

— Ну вот! Теперь можете лечь спать пораньше!

Мэтью стоял на улице перед конторой Примма и размышлял, куда теперь. Он считал, что ему еще повезло не получить пенделя под зад от осознающего собственное превосходство клерка.

Вот интересно, что когда он потянулся взять обратно «Уховертку», Примм сдернул ее со стола, усыпанного обрывками рисунка Берри, и вызывающе посмотрел на Мэтью глазами-бусинками гремучей змеи — дескать, попробуй только. Это по крайней мере говорило об одном: Примм не хочет, чтобы газету показали еще кому-нибудь.

Но вопрос оставался нерешенным: куда теперь?

Солнышко уже хорошо пригревало, туман рассеялся. Две молодые дамы с зонтиками прошли мимо и бросили взгляд на Мэтью, но он был не в настроении флиртовать. Тихий бриз шевелил тенистые деревья на Маркет-стрит. Мэтью остановился, посмотрел налево, направо. На той стороне Третьей и на полквартала к северу висела вывеска «Добрый пирог» с изображением куска пирога и кружки эля. Мэтью решил, что начать можно и отсюда. Можно будет хотя бы выпить, чтобы нервы успокоить. Пропуская проезжающую карету, он уловил краем глаза движение чего-то белого.

Из своей конторы вышел Икабод Примм и зашагал быстро и косолапо к югу по Третьей. Мэтью смотрел вслед его быстро удаляющейся фигуре — в правой руке он мертвой хваткой зажимал газету.

«Ага, — подумал про себя Мэтью. — Кажется, выкурил я напудренную змею из норы».

Отпустив Примма еще на несколько шагов, он пошел за ним на почтительном расстоянии.

Почти сразу Примм свернул влево на углу Честнат-стрит, уходя прочь от реки. Мэтью постоял на углу, глядя вслед парику, выныривающему в потоке прохожих. Потом снова пошел следом, сообразив, что Примм слишком занят мыслью о том, куда он идет, чтобы еще и оглядываться. Еще через полквартала адвокат резко свернул в дверь под вывеской «Зажженная лампа».

Обыкновенная таверна, подумал Мэтью, стоя у двери. У тротуара — несколько столбов коновязи. Окно из круглых донышек стеклянных бутылок, то зеленых, то прозрачных. Без ненужной спешки Мэтью открыл дверь, вошел и остановился, давая глазам привыкнуть после яркого солнца к зеленоватому полумраку зала, где свисали на цепях фонари с потолочных балок.

Ну и правда ничего особенного. Длинная стойка, где несколько хорошо одетых джентльменов склонились над кружками эля, восемь столов с огарком свечи на каждом. Заняты были только три стола, потому что для ленча было еще рановато. И без труда можно было заметить Икабода Примма, сидящего в глубине зала, согнувшись при свече над «Уховерткой».

Мэтью подошел, но сбоку, и Примм не знал о его присутствии, пока Мэтью не оказался рядом. А тогда из глаз адвоката забил огонь, игрушечный ротик зажевал воздух и наконец произнес:

— Опять вы!

— Виноват.

— Да, в том, что меня преследуете. Это мне уже ясно.

— Вы шли в мою сторону.

— Вот и продолжайте идти до самого Нью-Йорка.

Подошел здоровенный мужик с черной бородой и гривой черных волос. В руках у него была коричневая бутылка и рюмка. Когда он наливал рюмку (до краев), Мэтью почуял щекочущий ноздри запах крепкого яблочного бренди.

— Оставьте всю бутылку, Самсон, — велел Примм.

Человек поставил бутылку и вернулся к себе за стойку.

Мэтью подумал, что если Примм выпьет целую бутыль такого огненного зелья, у него не только лампа зажжется, но и парик запылает.

— Жидкий ленч? — с деланным сочувствием осведомился Мэтью. — Понимаю. Ведь правда же неприятно, когда твой клиент оказывается убийцей?

Примм сделал долгий, так нужный ему глоток. Глаза у него увлажнились и заблестели.

— Я думаю, это его мать, — продолжал Мэтью. Конечно, шаткая догадка, потому что отчего бы леди не отреагировать на имя сына? — Он ее спрятал в Уэстервике и организовал гибель трех человек. Но на самом деле у меня другой вопрос: что случилось с его отцом?

— Самсон! — прохрипел Примм, сперва обжегши горло еще одним глотком жидкого огня. Чернобородый бугай вернулся к столу — половицы тряслись от его шагов. — Этот молодой человек мне докучает. Если он скажет еще хоть слово, я просил бы вас выбросить этого нью-йоркского хама вон.

— Будет сделано, мистер Примм, — библейским басом ответил Самсон, глядя Мэтью в лицо с расстояния в четыре дюйма. И прищелкнул костяшками здоровенных рук, как стенами иерихонскими.

Мэтью решил, что еще одно слово не стоит потери многих хороших зубов. Коротко улыбнувшись, он поклонился Примму, повернулся и вышел. Дальше по улице он увидел вывеску другой таверны, гласившую: «Арфа и шляпа». Он подошел к двери, но прежде чем войти, открыл саквояж, оттуда вытащил новый свернутый лист бумаги — копию портрета Королевы Бедлама. Мэтью попросил Берри повторить портрет — на случай, если пальцам Примма не понравится первый.

Он вошел в таверну с портретом леди и с надеждами, что ее кто-нибудь узнает.

Вскоре он вышел с несбывшимися надеждами, поскольку никто из посетителей понятия не имел, кто это такая. Прямо напротив на другой стороне Честнат-стрит была гостиница «Сквайрз-инн», о которой говорил Хэвестро. Мэтью вошел туда, держа портрет в руках, и тут же к нему прилип какой-то пьяный, утверждая, что эта вот леди — его мать, и он не видал ее с тех пор, когда был еще во-от таким крошкой. Поскольку этому человеку было за шестьдесят, поверить ему было трудно. Владелец таверны, вполне дружественный джентльмен лет под тридцать, сказал, что женщина, кажется, выглядит знакомо, но имени ему не вспомнить. Мэтью сказал всем спасибо, извинился за беспокойство и двинулся своим путем.

Когда он дошел до третьей таверны под названием «Старое ведро» на Волнат-стрит, уже почти настало время ленча и с десяток человек праздновали обеденный перерыв. Молодой человек с каштановыми усами, остроконечной бородкой, в рыжевато-буром сюртуке взял рисунок и внимательно его рассмотрел у стойки, где ел колбасу с жареной картошкой, запивая портвейном. Потом он подозвал посмотреть своего приятеля, еще более сельского вида, и вместе они стали рассматривать портрет в кольце столпившегося народа — всех заинтересовало, что там показывают.