Чтение онлайн

— Чего это она? — тихо спросил он.

Петька пожал плечами. Он и сам был удивлён. Не трахать же, в конце концов, эту девочку собрался Ахмед. Мусульмане очень строго относятся к супружеским обязанностям. И групповуху не приемлют, это точно. Но оказалось, что у старика и в мыслях не было предлагать свою младшую жену солдатам. Нет, он хотел похвастаться своей мужской силой перед этими русскими.

Девочка опустилась перед ним на колени, как до этого делала старшая жена, и, наклонив голову, обрамлённую длинными чёрными волосами, осторожно взяла его член в рот. Черныху со своего места было очень хорошо видно, как маленький, коричневый, абсолютно безжизненный отросток скрылся у девочки во рту. Кара, а это, по-видимому, была именно она, заученными движениями поднимала и опускала голову, причмокивала, облизывала языком… Ахмед откинулся на спинку кресла, закрыл глаза.

— Щас кончит, — прошептал Петька, глядящий во все глаза на происходящее.

Женька почувствовал, что он сейчас тоже кончит. Все-таки уже целый год без баб. Наконец девочка оторвалась от Ахмеда, встала с колен, облизала губы и поклонилась старику. Тот отослал её взмахом руки, победно взглянул на солдат.

— Ну, Ахмед, ты даёшь! — восхищённо сказал Казах.

То-то, — старик выпил стакан кишмишовки, затянулся сигаретой, — Махмуд приедет, девочка будет, жена… — глаза у него начали закрываться, все-таки, старый уже, силы не те…

— Ахмед, у меня день рождения сегодня. Слышь, Ахмед?

Старик открыл глаза, глянул бессмысленно на Петьку, почмокал губами.

— Бакшиш хочешь?

— Хочу, — нагло сказал Петька. — Немного.

— Ладно. Дам. А то ведь сам возьмёшь. У тебя автомат, — абсолютно трезво сказал Ахмед. — А хочешь, продай автомат. Много «чарса» дам. Кишмишовка дам. Продай.

— Да ты что, Ахмед! Меня ж повесят! Скажи ещё, что ты БТР хочешь…

— Давай БТР. Давай.

— Совсем головой поехал. Короче, гони бакшиш, и мы пошли. Да, ещё мясо. Есть у тебя? Свининка или барашек? Есть?

— Есть, — кивнул Ахмед и снова закрыл глаза. — Возьми там, во дворе.

Во дворе была вырыта огромная яма, выложенная изнутри глиной. В ней сохранялся постоянный холод, как в холодильнике, там были свалены туши овец, баранов, свиней, бочки с вином… Петька встал, покачался на негнущихся ногах, отхлебнул из бутылки, и пошёл к выходу. Чёрный сидел, прислонившись к стене, любуясь цветными видениями, которые проплывали перед глазами. Видения были настолько реальными, что, казалось, протяни руку и они твои. Вот проплыла обнажённая женщина, с торчащими грудками, с вишнёвыми сосками, она изгибалась в танце, показывая все свои интимные места, руки к нему тянула, за шею обнимала… Женьке тоже хотелось её обнять, но руки отяжелели, не поднимались. Только внизу живота приятно разливалось тепло, и члену становилось тесно… Её лицо приблизилось, казалось, он даже запах её ощущает. И лицо какое-то знакомое… И вдруг женщина закричала. Даже не закричала, заорала, завизжала, да так, что уши заложило. Он открыл глаза. Женщина исчезла, но крик не прекратился. И доносился он из женской половины дома. «Петька, скотина!», — понял Чёрных. Вскочил, бросился к выходу. Он не знал, где находятся женские комнаты, заметался… Ахмед тоже вскочил, но побежал в противоположную сторону. В три прыжка Женька догнал его, толкнул, старик врезался головой в стену, потом бросился к двери… Чёрных за ним. Дверной проем был узкий, а Ахмед толстый, они и застряли. Но вид, который открылся женькиным глазам, был достоин комедий Гайдая. В небольшой комнате находились все жены Ахмеда, и все визжали, как поросята, которых режут, закрывали лица подолами чёрных платьев. Только одна не орала, та самая, которою Петька зажал в углу и впился в её губы поцелуем. Не похоже, чтобы она вырывалась. Возможно, ей даже нравилось это, потому и не орала, как остальные. Хотя остальные может потому и орали, что это не их целовали. Казах лапал женщину без всякого стеснения во всех доступных местах. Задрал ей юбку на голову и шуровал руками где-то между ног. Ширинка у него была расстёгнута, и оттуда торчал набухший член с красно-синей головкой, похожий на шариковую ручку с набалдашником. Женька даже удивился, что у его друга такой тонкий член.

Ахмед что-то страшно закричал, рванулся вперёд, но Женька успел подставить ему подножку. Старик со всего маху грохнулся на пол и, кажется, отрубился. Даже бабы орать перестали, глядя на распростёртого мужа.

— Бежим! — закричал Чёрных. — Бежим! Он убьёт тебя!

Петька оглянулся, стеклянными глазами посмотрел на Черныха. Казалось, что он вообще ничего не слышал. И вдруг Казах изогнулся весь, зарычал по-звериному, и белая струя брызнула на обнажённое бедро женщины. Ахмед начал подниматься.

Женька кинулся к открытому окну, нырнул в него «ласточкой». Петька, недолго думая, не успев застегнуть ширинку, прыгнул за ним. Оказавшись за пределами дома, они, что есть силы, припустили к виноградникам. Остановились только тогда, когда на горизонте замаячила «точка». Посмотрели друг на друга и громко захохотали.

— Ты… ты зачем на бабу полез? — вытирая слезы, спросил Чёрных.

— Он сам виноват, — еле успокаиваясь, сказал Казах, — зачем нас провоцировал?

— Во, блин, какие слова знаешь! А если Ахмед пожалуется?

— Не, не пожалуется. Я ж её не трахнул. Не успел.

А ночью на «точку» обрушился шквальный огонь. Утром обнаружили троих убитых и четверых раненых… И полностью опустевший кишлак Ахмеда. Никого. Ни старика, ни его жён, ни стада овец, ни верблюдов, ни ослов…

Через месяц Женьку Черныха и Петьку-Казаха Леонова перебросили на другую «точку», ближе к Баграму. Здесь жизнь была повеселее. Рядом находился военный аэродром, столовая с симпатичными поварихами и официантками, медсанбат с врачихами и медсёстрами, уютные квартирки, где обретались жены офицеров-лётчиков, посходившие с ума от безделья, в отличие от своих мужей, которые каждый день летали на бомбёжку, разведку и «зачистку»… Короче, здесь была полная лафа. Правда, и возможность пойти на операцию, в рейд, значительно увеличивалась. Чёрных служил радистом-авианаводчиком. Это, как говорили знающие люди, «прямая дорога на тот свет». Женька, правда, не сильно в это верил, до сих пор все как-то нормально было, миновала его смерть косорукая… Во всяких передрягах бывал, через многое прошёл, но ангелы все ещё как будто хранили его. Даже к наркотикам не пристрастился. Один раз как-то попробовал любопытства ради уколоться, температура поднялась, плохо стало, рвало… Нет, героин, гашиш, ханка, — это не для него. Травка — ещё куда ни шло. Но уж лучше водочку, если на то пошло, нашу, родную, российскую… Когда в госпитале после первого ранения лежал, насмотрелся на наркоманов. Как головой в стену бились, как ногтями себе кожу разрывали, как выли, словно звери лесные, как умирали, скорчившись, подтянув колени к подбородку… Возненавидел он тогда всю эту жизнь неприкаянную, отцов-командиров, на эту войну их пославших, жиреющих за счёт солдатни, жён их возненавидел, продающихся за сто афгани любому встречному-поперечному… Возненавидел, но не озлобился.

Служба шла своим чередом, приходили письма из дома, с нетерпением ждал весточки от любимой девушки… Впрочем, много ли девушек дожидаются своих парней из армии? Но письма — это единственное, что связывает солдата с большой землёй. Вместе с Петькой захаживали в столовую к поварихам, перекусить офицерским пайком, перепихнуться на скорую руку где-нибудь в подсобке с пышнотелой Оксаной или худосочной Любой… Заматерел Женька Чёрных, усы отрастил, на дембель новую парадку себе приготовил, у «молодого» отобрал. Зачем салаге парадная форма, ему ещё служить и служить! Казах уже старшего сержанта получил, ходил гоголем по военному городку. Юрка-Москвич в очередной раз на «губу» залетел, командир полка обещал его со света сжить, если тот не одумается, и не перестанет буянить. Но Москвич знал себе цену, один из лучших разведчиков полка, две медали «За боевые заслуги», и ни одного ранения. Всех посылал на три буквы, даже командира дивизии, генерала Громова. Впрочем, генерал не обижался, один раз только не выдержал, дал Москвичу, по-мужски, в зубы. Юрка с копыт и сковырнулся. Вся дивизия потом смеялась над ним, как анекдот этот случай пересказывала.

В августе прошёл слух, что скоро начнётся новая операция, самая большая, самая глобальная за все время боевых действий. В ущелье Панджшер. По данным разведки там находилось огромное скопление душманских банд, оружия, даже свои госпитали были в ущелье. Короче, этакое государство в государстве. Все прекрасно понимали, даже салаги, что проводить полномасштабную операцию в Панджшере, это значит положить половину армии. Но приказ есть приказ. И Женька тоже знал, что этого рейда ему не избежать. Не молодых же, необстрелянных, посылать под пули. У него все-таки опыт! Какой-никакой, но опыт есть. На войне вообще всему быстро учатся. Но поджилки все равно тряслись, как перед каждой операцией. Тем более, что авианаводчики всегда идут первыми. Точнее, вторыми, после разведчиков. Их задача заключается в том, чтобы наводить с земли бомбардировщики на цель. Подбираешься к банде как можно ближе, скидываешь тяжеленную рацию с плеч, и передаёшь данные на аэродром. Это только в кино показывают, что современные рации маленькие и компактные, достал из кармана и все. На самом деле, они довольно большие и тяжёлые, ими, наверное, ещё во времена Великой Отечественной пользовались. Хорошо, если духи не заметят или не запеленгуют. Тогда ещё есть возможность остаться в живых. Если заметят, то однозначно — труп. Это в лучшем случае. Потому что если возьмут в плен, то издеваться будут долго и изощрённо. Чёрных знал одного такого, десантника, в госпитале видел. Духи отрезали у него все, что было можно: уши, ноздри, веки, и естественно, член. Ещё не хватало нескольких пальцев на руках. Парень не хотел жить, да и вряд ли смог бы. В конце концов, он повесился в туалете. Так что в плен лучше не попадать. Лучше застрелиться. Это безопаснее и безболезненнее.

Приказ о начале операции поступил в начале сентября. Не самое лучшее время. Солнце палит во всю, кровь закипает, пыль забивается в горло, в нос, в глаза, если вода во фляжке кончилась, то на десять километров вокруг хрен чего найдёшь. Ни одного ручейка. Все пересыхает к чертям собачьим. Но солдаты приспосабливались: если в рейде такое случалось, собственную мочу пили. Не очень вкусно, но жажду на какое-то время утоляет. Потом уже, через много лет, на гражданке, Чёрных узнал, что называется это уринотерапией. Вообще-то, в Афганистане многие болячки мочой лечили. До медсанбата не всегда добежишь, а раны и ранки очень быстро начинили гноиться. Так что моча спасала не только от обезвоживания.