Крепость
Шрифт:
Внезапно, как будто бы это было продиктовано мне сверху, у меня созрело решение: Подзываю боцмана и пристально смотрю ему в глаза, пока он не принимает стойку смирно. Затем выжидаю пару секунд и приказываю ему:
– Все бутылки, которые есть на лодке – до последней капли коньяка – выбросить за борт!
Боцман немедленно принимает растерянный вид. Все стоят на лодках, неподвижно, словно завороженные и наблюдают сцену.
– Все же, это – однако, это маркитантские товары! – заикается он.
– ... Господин лейтенант! – добавляю холодно.
– ... маркитантские товары, господин лейтенант.
– Я это знаю. Итак, за борт все маркитантские товары!
И поскольку боцман все еще пристально смотрит на меня, говорю резко:
– У Вас, что, уши заложило?
– Никак нет, господин лейтенант!
– Вы ответственны за то, чтобы на борту больше не осталось ни одной бутылки!
Боцман странным способом корчится.
– И еще, если хоть один из бойцов выпадет из обоймы, Вы будете отвечать за это! Вам это понятно?
– Так точно!
– ... Господин лейтенант!
– Так точно, господин лейтенант!
– Вы что, думаете, я не унюхал «знамен» коньяка?
– Никак нет!
... Господин лейтенант!
– Никак нет, господин лейтенант!
– А я унюхал!
В следующий миг стараюсь закончить разнос – из-за опасности того, что этому ленивому говнюку он мог бы показаться ошибочным.
– Вы доложите мне, когда все исполните!
– Так точно, господин лейтенант!
Боцман пробует даже молодцевато развернуться, но на палубе вельбота это напоминает пантомиму штопора.
Я же иду на нос и демонстративно рассматриваю рейд: небо ухудшилось. Серые облака напоминают своим видом густую овсяную кашу. Солнце видится лишь как несколько более светлое пятно в сером иле облаков.
И хотя по всем признакам будет плохая погода, ветра нет, вода стоит спокойно, не волнуется под большим серым покрывалом. Время от времени слышу шлепки о воду. Скоро могу отличать шумы шлепающихся о воду бутылок от раздающихся вдалеке взрывов. Очевидно, моряки пронесли на борт больше бутылок, чем я думал. Слышу твердый, но тихий голос боцмана отдающего команды и ругань. Но пока остерегусь повернуться и непосредственно наблюдать всю акцию. Только когда наступает тишина, я выпрямляюсь, и тут же подходит, идя как на ходулях, боцман и кратко докладывает, что все выброшено за борт.
Четверть часа не слышно ни одного громкого слова. Затем я останавливаю наш вельбот и приказываю второму вельботу, остановиться и медленно подойти к нашему борту. В лицах бойцов на второй лодке читаю, что у них тоже не все в порядке.
Так, теперь мне надо перебраться на нее и оба вельбота продолжают путь.
На втором вельботе уже первым внимательным взглядом вижу, как впереди, в носовой части под кучей одеял, выделяется угол отполированного ящика.
– Что это у вас там? – спрашиваю маата лодки. – Вон там, под одеялами?
– Это радиоприемник, господин лейтенант.
– Почему Вы разрешили поместить его здесь?
– Я подумал ... я подумал…
– Что Вы подумали? То, что в первую очередь нам необходимо разместить и доставить одеяла и простыни – или нет?
– Это прекрасное радио, я подумал, господин лейтенант.
– У нас что, еще недостаточно радиоприемников во флотилии?
– Никак нет... Так точно, господин лейтенант!
В это мгновение снова просыпается моя интуиция: Я приказываю подать мне этот приемник, и как только высоко поднимается отполированный до яркого блеска большой ящик, мое подозрение подтверждается: Маат, несущий его, держит ящик слишком крепко и бережно широко раскрытыми руками. Я тоже широко расставляю руки, словно зеркальное изображение, чтобы он смог передать мне радио.
Когда маат освобождает свои руки, передавая мне ящик, и он уже у меня между руками, я, как будто не выдержав тяжести, роняю ящик на днище лодки – и тут же отскакивает задняя панель, и из ящика выкатываются одна за другой бутылки коньяка...
Все замирают словно статуи. У одного бойца взгляд бегает между мной и маатом туда-сюда. Я высоко поднимаю корпус ящика и показываю маату: последняя бутылка громыхает, выпадая – и ящик пуст. Больше бутылок нет, но нет и радио.
Вот паразиты! Но, надо признать, придумали это чертовски хорошо. И маат, наверное, участвует в заговоре. Теперь он должен собственноручно уложить вдоль и поперек лежащие на днище лодки бутылки обратно в корпус от радиоприемника и выбросить все за борт. Раздается аккуратный всплеск.
– Вы понесете дисциплинарное наказание! – сообщаю ему. – Рапорт шефу будет подан завтра утром. Вам сообщат время доклада!
И затем снова отдаю ту же команду, что и на первой лодке. Повезло в том, думаю про себя, что все это произошло недалеко от Бреста.
Старик широко улыбается, когда я докладываю о поездке, по возвращении. Ему бы только улыбаться!
– И где же нарушитель?
– Смылся! – сообщаю сухо, как только могу.
Улыбка исчезает. На лице Старика появляется удивленное вопросительное выражение.
– Майер смылся? Что это значит?
– Перебежал!
– Как так: перебежал?
– К бойцам Сопротивления, наверно. Он исчез внезапно, как сквозь землю провалился. Он не просчитал возможность нашего появления... Вот его, своего рода, прощальное письмо.
Старик читает бумажку и еле сдерживает свой гнев. Могу представить, что происходит в его голове.
– В Logonna повсюду просто воняет этим Сопротивлением...
– Ты отдаешь отчет тому, что ты сейчас говоришь? – Старик произносит это медленно, будто с усилием.
– Конечно – то, что нам чертовски повезло, когда мы там были в последний раз, в том окружении...
– Просто не могу себе это представить, – медленно и скупо произносит Старик.
Но на этот раз я удерживаюсь от ответа, хотя, как мне кажется, он сильно его ждет. О своем превышении власти и о нарушении субординации не говорю ни слова. Будь начеку! внушаю себе. Никаких сообщений к рапорту. Я забываю также и про выстрелы по кроликам: Полное отпущение грехов.
ОКРУЖЕНЫ
– Комендант Крепости просит Вас прибыть на совещание на командный пункт, – докладывает адъютант.