Крест
Шрифт:
– Так не заметил же! – Кучеренко равнодушно пожал плечами.
– Ну, вот что! Тему закрыли, – Крестовский холодно посмотрел на друга. «Эх, растекся, как блин по сковородке, старый дурак! Сделает его эта девка, как пить дать!» – ему никогда не нравилась дочь Бориса. С первого дня, когда она появилась у того в доме. Он чувствовал угрозу, исходящую от этого комочка плоти, завернутого в пеленки. Он знал, кто ее подбросил Борису. Знал и молчал уже много лет. Девочка росла, если не пригретая, то принятая Лизой. С раннего детства независимая, с характером, упорная до наглости. Все – таки окучила она «дедушку». Кучеренко бы голову отдал на отсечение, что эта маленькая дрянь уже в десятилетнем возрасте знала, какую власть имеет над мужским полом. И уже тогда этим пользовалась! Колечки, браслетики, сережки – камушки натуральные, золото эксклюзивное. Крест для нее ничего не жалел. Внучка родная таких цацек не имела! Мужики от нее млеют! Только он один понимает, что она за стерва!» – Кучеренко посмотрел на Крестовского с жалостью. Тот отвернулся.
– Так что ты дальше делать собираешься?
– Дальше – по списку. Помнишь шофера своего? Серегу Котова?
– При чем здесь он?
– Да не он. А вот жена его… Кстати, она ухаживала за Верой Александровной?
– Галина? Она его жена?
– Гражданская. Вот к ней я и наведаюсь.
– Зачем? Она столько лет молчала. Но, дело твое – проверяй. А что там с этим?
– Севкой? А! Забудь, не твой вопрос! – Кучеренко неопределенно взмахнул рукой. Этой проблемы для него уже не было.
Глава 38
Вишняков уже пришел. Кажется, только закрыл за собой калитку, а уже стоит возле ее дома. Топчется, как малолетка перед первым свиданием. Вишняков навесил на лицо улыбку и ступил на кирпичную дорожку, ведущую к дому. Краем глаза ухватил колыхнувшуюся занавеску. Еще потоптался на крыльце, вздыхая и томясь неведомо от чего. Он готов не был. Слишком короткий путь от его дома до ее. Придумать, с чего начать разговор, он не успел. «Бог в помощь» – пожелал он себе и постучался. Никакого ответа. И где она? А занавеска? Ведь трепыхнулась, или у него глюк?
Елена по ту сторону двери стояла ни жива ни мертва.
«Не хочет пускать!» – дошло, наконец, до него, – «Вот это да! Во, попал! И что делать-то? Ломиться, пока не откроет? Или уйти? Нет уж, дудки, Елена Ивановна! Я уже здесь!». С досады он саданул ладонью по двери. Потом дернул за ручку. С недоумением глядя, как открывается дверь, совсем даже не запертая, чертыхнулся. Морщась от боли в ладони – все – таки сильно саданул – он шагнул в полутемные сени и тут же дальше – в дом. Всего два шага – раз и два. Что-то теплое коснулось его груди. От яркого света он на секунду зажмурился, на ощупь, как слепой, схватил это теплое и прижал к своим губам. Руки, пахнущие молоком и еще чем-то сладковато – сдобным. Веки тяжело опустились, давая блаженное неведение, возможность узнать так, не глядя, свое, родное, только тебе предназначенное. Уже без сомнений и страхов. Почти мертвыми от напряжения губами он ткнулся в ее щеку, неудовлетворенный, отмирая, попытался уловить ее дыхание. Поймал, впился губами, уже горячими и смелыми в ее мягкий рот, готовый то ли крикнуть, то ли застонать. Получился вздох. Шумный, прерванный его поцелуем, просящий и стыдливый. Он скорее почувствовал ее стыд, чем услышал. Испугался, что оттолкнет, не поняв, что нет ничего постыдного, наглого. Прижал крепче, чтобы не шелохнулась даже, немного боясь причинить ей боль, а, потому отвлекая ее от этой боли губами, которые, казалось, сами, отдельно от него знали, что им делать. Они дышали уже вместе, выныривая на поверхность и жадно глотая воздух. Вместе проваливались в очередной поцелуй, и никому из них не удавалось сказать ни словечка. Он торопился, жадничал, руками ощупывая ее плечи, бедра, губами изучая лицо, шею и ямочку над ключицами. Она почему-то притягивала его неимоверно. Уткнувшись в эту ямочку, он терялся, слабело разгоряченное тело и хотелось уже всего и поскорее. Кто-то там свыше подсказывал не спешить, но он все чаще дотрагивался до этой ямочки, а потом, осмелев, опустился ниже и замер. Никогда не было так боязно сладко. И тут же пришло понимание, почему не надо торопиться. Дальше не должно быть на бегу, вот так, на пороге комнаты, залитой ярким солнцем. Дальше нужно не спешить, нужен вечер, а потом ночь, а потом утро! А иначе это теряет свой смысл, получается банальный половой акт, торопливо и бестолково. Он так не хотел. То есть он хотел, до черноты в глазах от одной только мысли. Но не так.
Она почувствовала, как он остановился. Почувствовала и поняла. Только по своему, застыдясь внезапно своего порыва, до красноты в и так пылающем лице, до запнувшегося вдруг дыхания. И отодвинулась. Набравшись силы, упершись в могучую грудь и вытянув вперед руки. И отвернулась, чтобы он не догадался, как ей вдруг стало больно. Она никогда не брала чужого! А он был чужим. Лучше бы она не знала его жену, не видела никогда. Тогда может быть… Нет! И тогда бы не могло. Хотя сейчас вдвойне тяжело. Ей очень нравилась Анна. Елена вспомнила ее заплаканное лицо, сцепленные до боли руки, горячие слова, и ее охватил стыд.
– Петр Павлович…
Он посмотрел на нее и испугом.
– Лена…
– Только не надо ничего говорить, хорошо?
– Да как же так? – глянул растерянно. Ведь только что! Не может, чтобы вот так просто!..
– Все получилось случайно! – она говорила убедительно, уже глядя прямо ему в глаза. Только он сразу разгадал в них смертельную тоску, спрятанную неумело, неопытно. И рассердился. Да что же за детский сад!
– Лена, не обманывай меня. Вот именно сейчас мне не ври. Так, как ты сейчас пытаешься придумать, не бывает. Ты хочешь беды?
– У нас и так беда, Петя! У тебя беда, у Анны и у меня. Одна на всех!
– Анна здесь совсем ни при чем! И ты ей нравишься, переживает она за тебя, сама видишь.
– Вот именно! А я…
– Да что ты? Она взрослый человек, сама разберется, как ей к этому относиться!
– А ты жесток!..
– Я?! – он вдруг догадался. И рассмеялся. Болван! Ну, конечно! Сам же об этом недавно подумал! «Моя родная, какая же она… Я люблю ее! Уже за одно то, как она может болеть за других люблю!»…
– Я люблю тебя, – сказал на выдохе. Шагнул, чтобы обнять. Она молча сделала шаг назад. В глазах стояли обидные слезы. Как у маленькой девочки, которая никак не может понять, почему взрослые над ней смеются. Понимает, что необидно, любя, но смеются же! И она только и может, что сказать: «Не смеись!» – картавя, и давясь слезами. И глядя на взрослых с надеждой – а вдруг вы меня еще любите?
Вишняков просто прижал ее к стенке. «Я не дам ей шанса улизнуть. Я сейчас ей все объясню!» – он думал так, держа ее в тисках своих рук, заглядывая в лицо, ловя губами скатывающиеся по щекам слезинки. Она была такой растерянной, потерявшейся, а он чувствовал себя таким уверенным! Он знал, чего не знала она! Сейчас он ей скажет, и будет смотреть, как в глазах заплещется радость. Нет, сначала недоверие, испуг, а потом облегчение и радость! И они будут смеяться вместе. А потом…
Он успел заметить испуг в ее глазах прежде, чем кто-то оторвал его от нее и отшвырнул в сторону. От неожиданности он осел на пол, больно подвернув под себя ногу.
– Елена, с вами все в порядке? – Махотин, все еще злой от увиденного, тянул ее за руку к стулу.
– Вы зачем? – Елена непонимающе перевела взгляд с сидящего на полу Вишнякова на Махотина.
– Он вам ничего не сделал?
– Да что сделал-то?
– Так я что, зря его?
– Конечно, зря! – Вишняков уже поднялся с пола и двинулся к Махотину. В тот момент, когда тот повернулся, его кулак уже летел навстречу его лицу. Удар был мощным. Махотин, не удержавшись, припал спиной к стене.
– Ты, козел, у тебя жена дома! А ты тут! Я тебе за Анну! – Махотин потрогал разбитую губу.
– Так ты из-за Анны? То-то я вчера заметил… – до Вишнякова, что называется, дошло! Ах, защитничек чертов! Глаз на Анну положил, оказывается!
– Стоп! – Вишняков решил, что на сегодня хватит уже…эмоций! – Анна мне не жена. Она моя приемная дочь. Она дочь погибшей подруги моей первой жены Светланы. Все понятно?
Он смотрел только на Елену. Все именно так – недоверие, испуг, облегчение и радость! Он смотрел на ее раскрасневшееся лицо, на веселый ужас – вспомнила все! – на глаза, подернутые влагой – слезы еще не высохли – и не видел никого вокруг. Он бы так и смотрел, но вдруг она побледнела и, оттолкнув его, бросилась к двери. Вишняков обернулся. В комнату, опираясь на плечо участкового и поддерживаемый с другой стороны хорошенькой девчушкой, входил парень. Он сразу догадался, что это пропавший Миха. Санек, протиснувшись под рукой брата, кинулся к матери.