Чтение онлайн

— Марийка, чего ты так близко к сердцу все приняла? Не сдержался я, чересчур в роль вошел, контроль над собой потерял. Разве ты не понимаешь? При чем тут Михаил Анатольевич? На репетициях, сама знаешь, что он нам говорил, что разрешал. А я же не чурка деревянная, не Буратино. И ты не манекен — а живая и красивая женщина. Пардон, девушка! И ты волнуешь меня, скажу прямо. Даже больше — очень нравишься. Чего ты так на меня смотришь? Я правду говорю. Как на духу.

Он пересел к ней на подлокотник кресла, обнял.

— Давай трахнемся, Марийка? Родителей до вечера не будет, никто нам не помешает. Ты же мне теперь покоя не даешь, во сне тебя вижу.

Она неловко, сидя, размахнулась и залепила ему пощечину. Пощечина получилась несильная, вскользь, Сане совсем не было больно. Он засмеялся, вернулся в свое кресло, смотрел на нее с иронией и легким недоумением в глазах — дескать, а чего я такого сказал?

Марийка негодовала.

— Саня, ты разве не понимаешь, почему я пришла? Ты думаешь, я шуточки с тобой буду шутить? Я на тебя в суд подам, понял? Но я хочу знать: ты сам все это сделал или…

— Я тебе уже сказал, — буркнул Зайцев. — Не сдержался я, переиграл, пере… напрягся, что ли. Я не знаю, как это получилось, извини. Организм! Я и на суде, если ты подашь, буду то же самое говорить, имей это в виду.

Опустив голову, Марийка посидела в раздумье. Было ужасно стыдно. И надо было, кажется, зайти в разговоре с другой стороны, не переть напрямую.

— Саня, ты пойми. Я и с девчонками нашими уже говорила… Нас же за людей не считают. Заставить нас с тобой делать… такое! Просто уму непостижимо! Что мы с тобой несем зрителю? Да еще в театре юного зрителя! Ты понимаешь, о чем и о ком я пекусь?

— Нет! — ёрнически усмехаясь, отвечал Саня. — Не понимаю, Марийка. Ты все утрируешь, на все смотришь через призму завышенного «я». Через свое самолюбие. А зачем? Ты актриса. Ты играешь порученную тебе роль, персонаж. Зачем ты с Аленкой ставишь себя на одну доску? Я этого ну никак не могу понять!

— Но трахать-то ты собирался меня, а не персонаж! — Лицо Марийки пошло бурыми пятнами. — Я же поняла, что ты хотел это сделать всерьез, что ты…

Он стал перед ней на колени, взял за руку, смотрел по-собачьи преданными и виноватыми глазами.

— Прости, Марийка! Бес попутал. Лишнего выпил, каюсь, голову потерял. Забыл, что на сцене, забыл обо всем! Я видел только тебя и думал только о тебе. Ты мне очень нравишься, я никогда не говорил тебе этого вот так, с глазу на глаз. И если хочешь — давай поженимся. Я серьезно, чего ты?!

Она не верила ни одному его слову.

— Слушай, Саня, хватит паясничать. Мы не на работе. Не лицедействуй. И я на тебя все равно в суд подам, ты не думай. И на Захарьяна тоже. И вам все равно придется говорить правду, сознаваться во всем.

Зайцев поднялся с колен, отряхнул штаны.

— Какую правду? — спросил он хмуро и зло. Саня смотрел теперь на Марийку с неприязнью, но и с заметным испугом. — Что ты терзаешь меня, старушенция? Зачем? Я где угодно буду говорить: сцену в шалаше вел, как репетировали раньше, как нас учил режиссер. И ты, кстати, сама не возражала играть обнаженная. Было так?

— Ну… было, да. Но я ставила условие: чтобы света почти не давали в «юпитерах». А на премьере… да нас просто залили электричеством! Это что — случайность?.. Милиция разберется.

— Что ж, смотри, тебе виднее. Хочешь в суд подавай, хочешь — в ООН. Твое дело. Но только опозоришься, да и театр на посмешище выставишь.

Саня вдруг закричал, затопал ногами:

— Я переиграл! Я увлекся! Я не сдержался! Ни один суд меня не осудит, потому что не найдет в моих действиях состава преступления! Поняла? Не найдет!

Марийка испуганно смотрела на него. Потом закрылась руками, заплакала.

Спустя минуту снова подняла на него мокрые, больные глаза.

— Саня, опомнись! Пойми, что мы катимся в яму, нас туда сталкивают. А мы тащим за собой других людей. Подростков и детей, наших зрителей. А в чем они виноваты? В чем, ты подумал? Почему они должны смотреть эту мерзость, учиться худому, перенимать грязь? Неужели ты не понимаешь, что нас с тобой используют, что мы, артисты, стали в чьих-то руках марионетками, болванчиками. Ты сядь сам в зрительный зал и подумай.

Зайцев слушал Марийку с насмешливым лицом.

— Это все пропаганда, старушенция, чего ты выдумала? Пусть режиссер обо всем этом думает, у него работа такая. А я — артист, исполнитель его воли. И все. Понимаешь — все!

— Но воля может быть злой, Саня! Бесовской!

— Ну ты даешь! — Зайцев даже сплюнул. — Михаил Анатольевич, милейший человек, и… бес?! Ха-ха-ха! Говори да не заговаривайся, Марийка. А то вылетишь из театра, как пробка из шампанского. Сколько нас таких, как ты и я, Михаил Анатольевич на ноги поставил, вспомни! Четверо из ТЮЗа в драму ушли, трое свой, Камерный, театр открыли, двое — в Москве, в столичных театрах, Гриша Борев в трех фильмах уже снялся, да в каких! Нам с тобой мечтать да мечтать. Но главное — работать, жить пока тихой сапой, слушаться старших. И не лезть, куда тебя не просят. Да я лично сколько от Михаила Анатольевича взял! Хоть завтра на Таганке смогу работать или даже в Лейкоме! Я это чувствую, поняла? Какие он перед нами горизонты раздвигает, почему ты об этом не подумала?

— Да, особенно в нашей сцене, в шалаше, — съязвила Марийка. — Горизонты — дальше некуда. Осталось только мне не сопротивляться, и все будет о’кей. А потом еще и зрителей, желающих, пригласить в шалашик. Для полноты ощущений и полного слияния искусства с жизнью. Авангард! Куда там! Такого, по-моему, и на Западе еще нет. Мы будем первопроходцами.

— О! Это идея! — Саня засмеялся, поднял палец вверх. — Надо будет Михаилу Анатольевичу сказать.

Марийка повернулась к нему всем телом.

— Послушай, Саня, как ты считаешь: ты — нормальный человек? Или ты и сам не заметил, как стал этим… «зомби»? А? Что ты защищаешь? Кого?

Зайцев обмяк в кресле, отбивался слабо, нехотя.

— Да никого я не защищаю, Марийка, если по правде. С чего мне кого-то защищать? Я и сам, конечно, кое-что не приемлю… Но ты налетела, застращала: в суд подам! В милицию пойду!.. Станешь защищаться. Может, хватит, а? Живи проще, старушенция. Пошли лучше на кухню кофе пить. Расслабься, остынь. У меня и выпить есть. Давай по рюмашке?