Чтение онлайн

– Брат, я протестую!

Если б он произнес заклинание на неведомом языке и вызвал духа, его слушатели изумились бы не более, чем теперь. Газета выпала из рук мистера Доррита; он окаменел с винной ягодой на полдороге ко рту.

– Брат, – продолжил старик, и удивительная энергия звучала в его дрожащем голосе, – я протестую! Я люблю тебя; ты знаешь, как я люблю тебя. В эти долгие годы я ни разу не изменил тебе даже помышлением. Я слаб, но ударил бы человека, который вздумал бы дурно отзываться о тебе. Но, брат, брат, брат, против этого я протестую!

Странно было видеть такой порыв вдохновения в этом дряхлом старике. Глаза его загорелись, седые волосы поднялись дыбом, и на лице отпечатлелись следы воли, покинувшей его четверть века назад, в энергичных жестах руки чувствовалось воодушевление.

– Дорогой Фредерик, – пролепетал мистер Доррит, – что такое? Что случилось?

– Как ты смеешь? – продолжил старик, обращаясь к Фанни. – Или у тебя нет памяти? Или у тебя нет сердца?

– Дядя, – воскликнула испуганная Фанни, заливаясь слезами, – за что вы нападаете на меня так жестоко? Что я сделала?

– Что сделала? – повторил старик, указывая на стул ее сестры. – Где твой нежный бесценный друг? Где твой верный хранитель? Где та, которая была для тебя больше чем матерью? Как ты смеешь возноситься над той, которая была для тебя всем? Стыдись, неблагодарная девушка, стыдись!

– Я люблю Эми, – сказала Фанни, рыдая и всхлипывая, – как свою жизнь и больше жизни. Я не заслужила такого обращения. Я так благодарна Эми, я так люблю Эми, как только может любить человек. Лучше бы мне умереть. Меня никогда не оскорбляли так жестоко – и только за то, что я дорожу фамильным достоинством.

– К черту фамильное достоинство! – крикнул старик, дрожа от гнева и негодования. – Брат, я протестую против гордости! Я протестую против неблагодарности! Я протестую против каждого из нас, кто, зная все, что мы знаем, и испытав все, что мы испытали, вздумает выступить с претензиями, которые хоть на ноту роняют Эми, хоть на минуту причиняют ей огорчение! Этого довольно, чтоб признать подобные претензии низкими. Они навлекут на нас кару божью. Брат, я протестую против них перед лицом Господа!

Рука его поднялась над головой и опустилась на стол, как молот кузнеца. После молчания, длившегося несколько минут, он снова впал в свое обычное состояние, подошел к брату, едва волоча ноги, как обычно, положил ему руку на плечо и сказал слабым голосом:

– Уильям, дорогой мой, я должен был высказать это. Прости меня, но я должен был высказать это.

Сгорбившись, как выходил из кельи Маршалси, он вышел из роскошного зала.

Все это время Фанни рыдала и всхлипывала. Эдуард сидел, разинув рот от изумления и вытаращив глаза. Мистер Доррит был крайне поражен и совершенно растерян. Первой нарушила молчание Фанни.

– Никогда, никогда, никогда со мной так не обращались! Так жестоко и несправедливо, так грубо и свирепо! Милая, добрая, ласковая крошка Эми, что бы она почувствовала, если б узнала, что меня так оскорбили из-за нее. Но я никогда не скажу ей об этом. Нет, я не скажу об этом моей доброй девочке!

Эти слова развязали язык мистеру Дорриту:

– Душа моя, я… кха… одобряю твое решение. Лучше… кха… хм… не говорить об этом Эми. Это могло бы… хм… могло бы огорчить ее… кха… без сомнения, это жестоко огорчит ее. Желательно избежать этого. Пусть… кха… все происшедшее останется между нами.

– Но какой жестокий дядя! – воскликнула мисс Фанни. – О, я никогда не прощу ему этой жестокости!

– Душа моя, – сказал мистер Доррит, возвращаясь к своему прежнему тону, хотя лицо его оставалось страшно бледным, – прошу тебя, не говори этого. Ты должна помнить, что твой дядя… кха… не таков, каким был прежде. Ты должна помнить, что состояние дяди требует… хм… большего снисхождения с нашей стороны, большего снисхождения.

– Я уверена, – жалобно сказала Фанни, – что у него что-нибудь не в порядке, иначе он никогда бы не набросился так именно на меня.

– Фанни, – возразил мистер Доррит тоном глубокой братской привязанности, – ты знаешь, какая… хм… развалина твой дядя при всех его достоинствах, и я прошу тебя именем братской привязанности, которую я всегда питал к нему, верности, которую, как тебе известно, я всегда сохранял к нему, прошу тебя выводить какие угодно заключения, но не оскорблять моих братских чувств.

На этом беседа кончилась. Эдуард Доррит, эсквайр, так и не вставил ни словечка со своей стороны, хотя до последней минуты казался крайне смущенным и взволнованным. Мисс Фанни весь день повергала в смущение свою сестру, осыпая поцелуями и то даря ей брошки, то выражая желание умереть.

Двусмысленное положение мистера Гоуэна – положение человека, который рассорился с одной державой, не сумел устроиться при другой и, проклиная обе, бесцельно слоняется на нейтральной почве, – не благоприятствует душевному спокойствию, и против него бессильно даже время.

Худшие итоги в обыденной жизни достаются на долю тем неудачным математикам, которые привыкли применять правила вычитания к успехам и заслугам ближних и не могут применить правила сложения к своим.

Привычка искать утешения в напускном и хвастливом разочаровании не проходит даром. Результатами ее являются ленивая беспечность и опрометчивая непоследовательность. Унижать достойное, возвышая недостойное, – одно из противоестественных удовольствий, связанных с этой привычкой, а играть с истиной, не стесняясь подтасовок и передержек, значит в любой игре проиграть наверняка.

К художественным произведениям, лишенным всякого достоинства, Гоуэн относился необыкновенно снисходительно. Он всегда готов был объявить, что у такого-то в мизинце больше таланта (если в действительности у него не было никакого), чем у такого-то во всей его личности (если этот последний обладал крупным талантом). Если ему возражали, что картина эта – просто хлам, он отвечал от имени своего искусства: «Милейший мой, а что же мы еще создаем, кроме хлама? Я – ничего другого, сознаюсь откровенно».