Чтение онлайн

– Миссис Гоуэн, сударыня, – сказал он, – я всегда, всю мою жизнь, был прямой человек. Если бы я вздумал пуститься в тонкие мистификации: все равно – с самим собой или с кем-нибудь другим, или с обоими разом, – то, по всей вероятности, потерпел бы неудачу.

– По всей вероятности, папа Мигльс, – заметила вдова с любезной улыбкой, хотя розы на ее щеках стали чуть-чуть алее, а соседние места – чуть-чуть бледнее.

– Поэтому, сударыня, – продолжил мистер Мигльс, с трудом сдерживая свое негодование, – без обиды будь сказано, я надеюсь, что и других могу просить не разыгрывать со мной мистификаций.

– Мама Мигльс, – заметила миссис Гоуэн, – ваш муженек говорит загадками.

Это обращение к миссис Мигльс было военной хитростью: миссис Гоуэн хотела завлечь достойную леди в спор, поссориться с ней и победить ее. Но мистер Мигльс помешал исполнению этого плана.

– Мать, – сказал он, – ты неопытна и непривычна к спорам, душа моя. Прошу тебя, не вмешивайся!.. Полноте, миссис Гоуэн, полноте; постараемся рассуждать здраво, без злобы, честно. Не горюйте о Генри, и я не буду горевать о Милочке. Не будем односторонни, сударыня: это нехорошо, это негуманно. Не будем выражать надежду, что Милочка сделает Генри счастливым или даже, что Генри сделает Милочку счастливой. – Мистер Мигльс сам далеко не выглядел счастливым, говоря это. – Будем надеяться, что оба они сделают счастливыми друг друга.

– Ну конечно, и довольно об этом, отец, – сказала добродушная и мягкосердечная миссис Мигльс.

– Нет, мать, – возразил мистер Мигльс, – не довольно. Я не могу остановиться на этом. Я должен прибавить еще несколько слов. Миссис Гоуэн, надеюсь, я не особенно обидчив, не выгляжу особенно обидчивым?

– Ничуть, – с пафосом заметила миссис Гоуэн, покачивая головой и большим зеленым веером.

– Благодарю вас, сударыня, очень рад слышать. Тем не менее я чувствую себя несколько… не хочу употреблять резкого выражения… скажу – задетым, – ответил мистер Мигльс чистосердечным, сдержанным и примирительным тоном.

– Говорите что угодно, – сказала миссис Гоуэн, – мне решительно все равно.

– Нет-нет, не говорите этого, – возразил мистер Мигльс, – это не дружеский ответ. Я чувствую себя задетым, когда слышу рассуждения о каких-то последствиях, которые должно было предвидеть, о том, что теперь уж поздно, и тому подобное.

– Чувствуете себя задетым, папа Мигльс? – спросила миссис Гоуэн. – Не удивляюсь этому.

– Ну, сударыня, – отозвался мистер Мигльс, – я надеялся, что вы по крайней мере удивитесь, потому что задевать умышленно за такие деликатные струны невеликодушно.

– Ну, знаете, – возразила миссис Гоуэн, – я ведь не ответственна за вашу совесть.

Бедный мистер Мигльс взглянул на нее с изумлением.

– Если мне, к несчастью, приходится вместе с вами расхлебывать кашу, которую вы заварили по своему вкусу, – продолжила миссис Гоуэн, – не браните же меня за то, что она оказалась невкусной, папа Мигльс.

– Послушайте, сударыня, – произнес мистер Мигльс, – стало быть, вы утверждаете…

– Папа Мигльс, папа Мигльс, – перебила миссис Гоуэн, которая становилась тем хладнокровнее и спокойнее, чем больше он горячился, – чтоб не вышло путаницы, я лучше буду говорить сама и избавлю вас от труда объясняться за меня. Вы сказали «стало быть, вы утверждаете…» С вашего позволения я докончу эту фразу. Я утверждала – не для того, чтобы упрекать вас или колоть вам глаза: теперь это бесполезно, – мне же нужно только выяснить существующие обстоятельства что с начала до конца я была против ваших планов и уступила только с большой неохотой.

– Мать, – воскликнул мистер Мигльс, – ты слышишь? Артур, вы слышите?

– Так как эта комната обыкновенных размеров, – сказала миссис Гоуэн, осматривая ее и обмахиваясь веером, – и как нельзя лучше приспособлена для беседы, то я полагаю, что меня слышат все находящиеся в ней.

Несколько минут прошло в молчании, прежде чем мистер Мигльс успел овладеть собой настолько, чтобы не разразиться вспышкой гнева при первом же слове. Наконец он сказал:

– Сударыня, мне неприятно говорить о прошлом, но я должен напомнить вам мои мнения и мой образ действий во всей этой несчастной истории.

– О милейший мой, – сказала миссис Гоуэн, улыбаясь и покачивая головой, – я их отлично понимала, могу вас уверить.

– Никогда, сударыня, никогда до этого времени не знал я горя и тревоги. Но это время было для меня таким горьким, что… – Мистер Мигльс не мог продолжать от волнения и провел платком по лицу.

– Я очень хорошо понимала, в чем дело, – ответила миссис Гоуэн, спокойно поглядывая поверх веера. – Так как вы обратились к посредничеству мистера Кленнэма, то и я обращусь к нему же. Он знает, понимала я или нет.

– Мне очень неприятно, – сказал Кленнэм, видя, что все взоры обратились на него, – принимать участие в этом споре, тем более что я хотел бы сохранить добрые отношения с мистером Гоуэном. У меня есть весьма веские причины для такого желания. В разговоре со мной миссис Гоуэн приписывала моему другу, мистеру Мигльсу, известные виды на этот брак; я же старался разуверить ее. Я говорил, что мне известно (и мне действительно известно), как упорно мистер Мигльс противился этому браку.

– Видите! – сказала миссис Гоуэн, обращая ладони к мистеру Мигльсу, точно само правосудие, советующее преступнику сознаться, так как улики очевидны. – Видите? Очень хорошо! Теперь, папа и мама Мигльс, – при этих словах она встала, – позвольте мне положить конец этому чудовищному препирательству. Я не скажу о нем ни слова. Замечу только, что оно может служить лишним доказательством того, что всем нам известно по опыту: такие вещи никогда не удаются, «не вытанцовываются», как выразился бы мой бедный мальчик, – одним словом, что из этого ничего не выйдет.

– Какие вещи? – спросил мистер Мигльс.

– Бесполезны всякие попытки к сближению, – продолжила миссис Гоуэн, – между людьми, прошлое которых так различно, которых свел вместе случайный брак и которые не могут смотреть с одинаковой точки зрения на обстоятельства, послужившие их сближению. Из этого ничего не выйдет.

– Позвольте вам сказать, сударыня… – начал мистep Мигльс.

– Нет, не нужно! – возразила миссис Гоуэн. – К чему? Это факт, не подлежащий сомнению. Ничего не выйдет. И потому, с вашего позволения, я пойду своей дорогой, предоставив вам идти своей. Я всегда буду рада принять у себя хорошенькую жену моего бедного мальчика и всегда буду относиться к ней ласково. Но такие отношения – полусвои, получужие, полуродня, полузнакомые – нелепы до смешного. Уверяю вас, из этого ничего не выйдет.

С этими словами вдова любезно улыбнулась, сделала общий поклон – скорее комнате, чем присутствующим, и распростилась навсегда с папой и мамой Мигльс. Кленнэм проводил ее до экипажа, похожего на коробку для пилюль, она уселась в него, сохраняя безмятежно-ясный вид, и укатила.

С этого времени вдова нередко рассказывала с легким и беззаботным юмором, как после тяжких разочарований нашла невозможным продолжать знакомство с этими людьми, родными жены Генри, которые так отчаянно старались поймать его. Не решила ли она заблаговременно, что отделаться от них для нее выгодно, так как это придаст более убедительный вид ее излюбленной выдумке, избавит от мелких стеснений и решительно ничем не грозит ей (обвенчанных не разведешь, а мистер Мигльс обожает свою дочку)? Об этом знала она одна. Впрочем, и автор этой истории может ответить на этот вопрос вполне утвердительно.