Кровь пьют руками
Шрифт:
В комнате-подсобке, примыкающей к эстрадке, обнаружился пухлый альбом, под завязку набитый фотографиями. Открыв его примерно посередине, Лель пододвинул альбом нам с Ерпалычем.
— Любуйтесь!
В левом верхнем углу было приклеено черно-белое изображение. Я всмотрелся и ахнул. Добрый доктор Айболит здесь больше походил на Кащея Бессмертного, сразу после того как ему воткнули волшебную иголку в волшебное яйцо (помню, Ритка говорил: для возврата долгов весьма способствует). Далее: цветной, но еще весьма чахлый Ашот Казбекович, он же на стадии улучшения, он вчерашний, сегодняшний…
Эффект был поразительный.
Круче молодильных яблочек.
— Кстати, Олег Авраамович, — видимо, Лель решил меня окончательно добить, — та Настя, что внизу… вы еще смотреть на нее не отважились. Уверяю, год-два, и дело нормализуется. Красавицей ей не быть, а так… имейте в виду, осенью нашей Настеньке и спичек в руки никто бы не дал, а сейчас — пожалуйста!
Ерпалыч полистал альбом и куснул нижнюю губу.
— Воздействие на Этих методами воздействия на Тех? — осведомился он. — И до каких пределов?
— До самых отдаленных, — ответил Лель. — Кому как не вам, уважаемый Иероним Павлович, понимать! — до самых отдаленных.
— Угу, — буркнул старик и замолчал, дум великих полн.
А мне вспомнилась гибель Снегурочки.
За окно гурьбой набежали ранние зимние сумерки: подглядывать. Я потянулся, хрустнув позвонками, вышел из подсобки обратно в зал, оставив дверь открытой; и еще подумал, что вся эта экскурсия, Насти-страсти, совместные камлания престарелых — дымовая завеса. У Лелей-магистров другой интерес, козырный, им умник Ерпалыч позарез нужен, они за него удавятся, в лепешку расшибутся или скорее всех вокруг удавят и расшибут. Вон, сперва провокацию налаживали, потом украсть пытались, теперь умаслить… гляди-ка! А старик-то наш раскраснелся, рожа сияет, интерес аршинными буквищами написан — короче, покочевряжится и сдаст трудовую в отдел кадров. Тиснут ему персональную иконку: псих Ерпалыч под личиной епископа Маруфа Месопотамского, от бессонницы и ночных искушений, кто умом скорбен, тем шибко пользительно… Интересно, а по городу сколько таких левых образков гуляет? Свечи им ставят, лампадки, мольбы по графику… Ерпалыч, ты ведь понимаешь, что это значит?.. ты лучше меня все понимаешь, хрен ты старый, много лучше! Не все ты мне рассказал, друг Молитвин, урезал мемуары-исповеди, да я и сам понимаю: кем-кем, а «шестеркой» случайной в своем замечательном НИИПриМе ты отродясь не был. Не морочь мне голову, начлаб «МИРа»…
— Скучаешь?
Это Фол. Катался-катался да и подкатил ко мне. И ты тоже, Фолушка, многого не договариваешь, есть и у тебя свои виды…
А у меня они есть?
Что у меня, вообще есть, кроме чудовищной возможности переписать кусок жизни на выбор, исправить, испортить, покопаться пальцами в распахнутом чреве, упиться насмерть собственным солипсизмом?! — лишь для того, чтобы понять ослепительно и холодно: все будет как будет, ибо суперпенис нон салыпос, что в дословном переводе означает…
— Алька, ты чего такой смурной?
— Помнишь, — невпопад спросил я, видя, что Ерпалыч с Лелем вновь увлеклись поучительной беседой, а Папа не в счет, — помнишь, ты мне звонил? Перед самым налетом на квартиру. Беги, мол, подальше; встретимся, мол, где ты про Икаровы крылья узнал.
Фол остановился.
Внимательно посмотрел на меня.
— Помню, Алька. Ну и что?
— Да ничего… Просто интересно: откуда ты про налет заранее узнал? И про крылья? Я вроде бы никому не кололся, Ерпалыч — он вообще в нетях числился…
Кентавр вдруг заулыбался, гоняя желваки на высоких скулах; уголки его слегка раскосых глаз брызнули сетью «гусиных лапок»; и я невольно почувствовал — улыбаюсь.
В ответ:
— Дурак ты, Алька! Как есть дурак… чем и ценен. Докладываю, начальник! — про крылья мне Папочка изложила, пока ты в горячке валялся! Доволен?!
— А она откуда узнала? — не сдавался я, и впрямь чувствуя себя полным параноиком со всеми моими подозрениями. Или это так местные пенаты действуют?
Или вообще своих допрашивать легче, чем посторонних?!
— А она от Ерпалыча, — вместо Фола ответила Папочка из угла, где наша кентавресса внимательно рассматривала стенд на стене: обитатели Малыжино дружно обустраивают территорию. — Мне старик перед своим инсультом первой звонил. Сказал, утром с Аликом встретились у кинотеатра, об Икаре с Дедалом спорили, потом перцовку пили… где теперь искать не знаю! А я ему про вашу встречу с Фолом в «Житне»…
Вот оно как просто, оказывается! И Ерпалыч что-то такое говорил; а я развел турусы… нет, погодите!
— С налетом сложнее, — предвосхитил Фол мой вопрос. — Я как раз тогда через Выворотку к тебе мотал, гляжу: из твоего дома, прямо из стены твоей квартиры, «бомж-счезень» вываливается. Мозглявый такой, глазки тараканами бегают… и сквозным путем на Павловку. А в лапах у гада тетрадный листик в клетку. Слямзил небось у тебя. Рванул я вдогон, он в стену, я в дырку, на Лицо выскочил — опоздал. Из подотдела архары горохом, в машину грузятся, а полкан ихний бумажку ворованную в карман прячет. Тут я тебе звонить и кинулся. Ну что, продолжим допрос или пойдем Ерпалыча из трясины вытаскивать?
Я представил себе усатого полковника, явно осведомленного выше собственных звезд, когда тот прочитал отрывок из Ерпалычевых эпистол. Особенно если полкану достался отрывок, где ни разу не упоминалось «вы, Алик…», а текст шел от первого лица! Так недолго о Залесском Олеге Ав-раамовиче черт знает что вообразить! — живет сто лет, выглядит на тридцать, обо всем в курсе, все помнит-знает-предвидит, записки вредные пишет, литератор хренов… еще издаст где-нибудь!
Ату его!
Ату? А ведь врал ты нам, братец Лель, в яру! Врал не наполовину — много больше! С чего бы это «бомж-счезень», кровью жертвенной прикормленный, к полковнику-архару ломанулся? Одна вы шайка-лейка… шайка-Лелька.
Только знать об этом проколе «мальчику Коленьке» покуда незачем.
Подойдя к кентавру вплотную, я кулаком легонько стукнул его в грудь. Фол ответно щелкнул меня в нос: дескать, извинения принимаются, а Папочка, неслышно подъехав сзади, взъерошила мне волосы на затылке.
И мы пошли было вытаскивать Ерпалыча из трясины, но он вытащился сам.
— Нам предлагают банкет с девочками, — старик воздвигся на эстрадке нафталинным конферансье и игриво подбоченился. — А также непотребную оргию в нашу честь. Лель, я вас правильно понял?