Чтение онлайн

— Что, сучка, лясы точишь?! Приказано когти рвать, а ты, падаль…

В дверях стоял давешний шофер. И в его водянистых глазах уже не было засасывающей пустоты — глаза были злыми, безжалостными… Глаза убийцы.

Это я понял сразу.

Увы! — мое «сразу» оказалось изрядным промежутком времени. Шофер успел оказаться рядом с Наденькой; короткий взмах, голова женщины неестественно откидывается в сторону, и серая мышка медленно оседает на пол.

— Женщин бить нехорошо…

— Чего?! Ты, фраер очкастый!..

Дальше все происходит очень быстро. Фол с Папой только начинают брать разгон, но Фима, маленький носатый Фима, уже стоит перед громилой-шофером, отсвечивая очками.

Удара я не увидел. Шофер изумленно хрюкает и начинает валиться набок; пока он падает, Фима вкрадчиво трогает ладонью его лицо (это я вижу, вижу ясно и отчетливо!), вдребезги разбивая шоферу нос.

Летят красные брызги.

— Круто, — уважительно кивает Фол. — Надо бы связать урода.

Кентавр подъезжает ближе, бесцеремонно ворочает потерявшего сознание громилу, выдергивает из его штанов кожаный пояс-плетенку и со знанием дела начинает вязать руки поверженному врагу. Папа тем временем хлопочет над мышкой, пытаясь привести ее в чувство.

Косметики почти незаметно. Пепельно-каштановые волосы на затылке собраны в какую-то загогулину и заколоты длинной костяной шпилькой; вдоль висков струятся выбившиеся локоны. Кожа бледная, под глазами слабо намечены отечные мешки, отливают синевой; губы простуженные, слегка обметаны лихорадкой и блестят от бесцветной — явно лечебной — помады. На левой щеке, чуть ниже скулы — белесый шрамик; должно быть, в детстве гвоздем пропорола. Сразу бросаются в глаза кисти рук — удивительно маленькие, изящные, с точеными пальцами; обручальное кольцо с фианитовой вставкой взблескивает инеем.

И еще: во взгляде — спокойная уверенность, что мир стоит не на героических китах-исполинах, а на сереньких мышках.

Вот она какая, Наденька, завлаб из Малыжинского центра…

И тут в тишине раздается совершенно спокойный голос Ерпалыча:

— А вот и гости пожаловали.

Ракурс обзора непривычный: камеры смотрят чуть сверху, и из-за этого пятнисто-камуфляжные фигуры кажутся большеголовыми коротышками с полуобрубленными ногами. У забора застыли грузовики, возле них переминаются спецназовцы с автоматами, курят. Остальные, надо полагать, уже на территории. Ага, вот они: гуськом пробегают по одному из этажей главного корпуса, заглядывают во все двери; те, что заперты, просто вышибают ударом сапога или выстрелами в замок.

Но повсюду пусто. Кроме коротышек в камуфляже — никого. Похоже, руководство успело сделать ноги.

Все это очень смахивает на съемки дешевого боевика: десятка два камер записывают разное, а мы сидим за операторским пультом, смотрим, сопоставляем, чтобы потом вырезать лишнее, состыковать друг с другом наиболее интересные куски…

— А звук тут есть? — интересуется вдруг Ерпа-лыч.

— Вон там, крайняя правая панель, — услужливо сообщает из угла оператор.

К нему даже не оборачиваются, но Фима мигом оказывается возле указанной панели и начинает азартно переключать тумблеры.

— Никого! Сбежали, сволочи! — рушится на нас из скрытых динамиков. Треск распахиваемой двери.

— И здесь никого! Вой.

Истошный вой волной безумия врывается в уши, мечется по закоулкам мозга не находя выхода, а снаружи наплывают все новые и новые пласты тоски и страха…

Уберите! Уберите это! Не надо!..

И вой послушно смолкает. Смолкает — снаружи. Но внутри меня еще долго звучат, неохотно затихая, отголоски безысходности.

— Что это было? — впервые я вижу Фола по-настоящему ошарашенным.

— Это дети… наши пациенты из интерната, — сухо сообщает очнувшаяся Наденька. — Автобус, наверное, вернулся из Дергачей. Ефим Гаврилович, не включайте, пожалуйста, больше этот канал!

Ну конечно, это для нас, для боевика: доблестные спецназовцы штурмуют логово преступников! А для несчастных психов… для них рушится весь их привычный и уютный мирок, где их кормят, лечат, выводят на прогулки, устраивают коллективные молебны, заботятся о здоровье!

Не хочешь, а завоешь…

Динамики кашляют, и на нас внезапно обрушивается грохот выстрелов.

— Добрались до погребов. Началось…

Голос Наденьки дрожит. Кто знает, в какой момент рухнет кровавая «защита», затмившая глаза Первач-псам?! Я очень надеюсь, что не раньше, чем все здесь закончится. Они с Фимой должны успеть, успеть сдаться. Но пока выходить нельзя — началась стрельба, и пулю может схлопотать любой. Кто в азарте будет разбираться, виноват ты или нет? Для спецназа сейчас любой человек без камуфляжа находится на стороне противника. Противника, который открыл огонь на поражение. И ответ будет соответствующим. На дворе быстро темнеет, и Надежда начинает возиться с настройками, осветляя и добавляя яркости изображению.

Похожий на дот вход в подземелье плюется огнем в несколько «стволов», спецназовцы в своем дурацком камуфляже (что, маскхалатов зимних не нашлось?!) залегли прямо в снег (сверху их отлично видно) — но на огонь не отвечают. Двое лежат, неестественно скособочившись, и снег вокруг них постепенно окрашивается багрянцем.

Вот и первые жертвы. Не ровен час. Первач-псы нагрянут! Хотя нет — у местных «защита»! Вот ведь сволочи…

Впрочем, у атакующих наверняка приказ, официально зарегистрированный и освященный, а значит, карт-бланш на сутки!.. Потом исповедуют.

Наконец стрельба смолкает. В комнате повисает тишина — только слышно тяжелое дыхание Фимы да сопение Фола (кент завис у меня над самым ухом, всматриваясь в экран).

Какой-то человек вдруг встает в полный рост и медленно идет ко входу в погреба. Над головой его бьется по ветру белое полотнище, во второй руке — мегафон.

Парламентер.

— Может, они все-таки сдадутся? — до боли закусив губу, шепчет Надежда.

— Внимание! — гремит усиленный мегафоном голос. — Предлагаю сдать оружие и выходить по одному! Повторяю…