Чтение онлайн

– Сейчас вы будете исполнять все то, что проделываете в своих храмах. Человек, возлежащий на возвышении,- правитель многих земель. Если вы угодите ему, он хорошо наградит вас.

Невысокий худощавый мужчина влажно блеснул глазами.

– Тут ведь не храм, господин?

– Наверное, нет,- кивнул Сен-Жермен.- И все же танцуйте, как в храме: Смотрите, не разочаруйте его.

Миниатюрные индианки испуганно переглянулись.

– Он – большой человек? – выдохнула одна.

– Да,- уронил Сен-Жермен, отступая в тень.- Но все обойдется.

В ночи зазвучали барабанчик и флейта. Танцовщик и две танцовщицы, скинув одежды, скользнули в освещенный лампами круг. Их смуглая кожа блестела, как полированное железо, и первые откровенно чувственные движения сверкающих торсов и бедер повергли зрителей в шок.

Корнелий Юст Силий наклонился к жене.

– Смотри, Оливия, мне бы хотелось того же. Только ты должна двигаться побыстрей.

Оливия сглотнула подкативший к горлу комок. Три гибких тела сплетались и расплетались, то приникая друг к другу, то стремясь уклониться от натиска, образуя единую, туго закрученную спираль, пульсирующую в нескончаемых вариациях любовной игры. Она всегда считала соитие чем-то уродливым, и все, что проделывали танцовщики, какое-то время казалось ей попросту глупостью. Но, странно: в этой уродливой глупости вдруг стала проглядывать какая-то красота Оливия растерялась. В ней ворохнулось смутное подозрение, что вся эта красота существует на деле и что в возможности оценить ее по достоинству, скорее всего, отказано лишь ей одной.

Нерон млел, пожирая глазами танцовщиц. О, как они соблазнительны, эти дикарочки, как смелы, как бесстыдны! И вытворяют такое, что и не снилось его драгоценной Поппее. К тому же сейчас ее трогать нельзя. А почему, собственно? Да потому, что в ней зреет ребенок. Нерон стиснул зубы и застонал. Его грызла ревность. Ревность к собственному неродившемуся ребенку! Это было нечто ужасное, совсем уж ни с чем не сообразное. Император поморщился и потянулся к чаше с вином.

Петроний сиял довольством. Вечер явно удался. Танцовщики оказались на высоте. Он боялся, что их выступление сведется к разжигающим похоть ужимкам и скабрезным позам, но страхи развеялись. Гости следили за выступающими в молчаливом оцепенении, завороженные пластикой танца – исступленного, самозабвенного, страстного, восславляющего искусство плотской любви.

Сен-Жермен, отстранение наблюдавший за действом, первым ощутил, что оно подходит к концу, и, рассеянно улыбнувшись Петронию, выскользнул из беседки. Он знал, что вскоре пирующие захотят поразвлечься с танцорами, и ему представлялось необходимым их к этому подготовить. Пересекая лужайку, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и обернулся. Женщина опустила ресницы. Этта Оливия Клеменс, вспомнил он ее имя. Молодая жена Корнелия Юста Силия. Странно, но в синих огромных глазах высокомерной аристократки светилось, как ему показалось, отчаяние затравленного животного, а вовсе не любопытство или банальный призыв.

Когда барабанчик смолк и теплый ночной ветерок унес последний звук флейты, рабы убежали, а гости разразились восторженными восклицаниями. Петроний непринужденно принимал поздравления. Танцовщики эти теперь, несомненно, войдут в моду и продолжат свои выступления, но все будут помнить, что первым открыл их именно он.

– Нет, но каков у них арсенал! – воскликнул Нерон, перекрывая всеобщий гомон.- Тут есть чему поучиться, а я перепробовал всякое, скажу не хвалясь!

Собравшиеся поспешили с ним согласиться, причем совершенно искренне, ибо слухами о похождениях императора полнился Рим. Глаза гостей возбужденно поблескивали, движения их исполнились неги, мужчины поглядывали на женщин, женщины – на мужчин.

Оливия тоже ощутила в себе все возрастающее томление и в испуге отпрянула в темноту. Чувство было сладким и расслабляющим, но Юст его не должен заметить, иначе ей нынешней ночью несдобровать.

– На меня снизошло вдохновение! – заявил император, усаживаясь на ложе. Свет взошедшей луны посеребрил его белокурые волосы, лицо тирана казалось совсем молодым. Он встал, подхватив лиру.- Позвольте мне воздать дань тому, что мы только что с вами увидели. Искусство вознаграждает искусство, это лучшая из наград.

На этот раз реакция публики была менее бурной, хотя восторг не преминули выразить все. Музицировать император любил, и волей-неволей его приходилось слушать. За невнимание пришлось бы дорого заплатить.

Петроний нашел Сен-Жермена возле скамеек, где отдыхали танцовщики. Глянув через плечо в сторону беседки, откуда доносились звуки настраиваемой лиры, он произнес:

– Он жалок. Сен-Жермен ответил не сразу.

– Возможно, ты прав.

– Я не хочу сказать ничего обидного. У него есть некоторый талант. Он мог бы его развить, но… все впустую. Его портит власть.

– Власть убивает творческое начало,- кивнул Сен-Жермен. Он знал об этом не понаслышке, ибо однажды судьба поставила его много выше других. Заплаченная цена была огромной, и память об этом все еще жгла

Петроний отвел взгляд.

– Агриппина – она ведь была ему не только матерью, но и…

– Да, я знаю.

– Это она внушила ему, что для него ничего запретного нет. Нерон рос, ни в чем не зная отказа, и теперь попросту не способен ограничить себя. Возможно,- продолжил он, немного поколебавшись,- причина его великой любви к музыке заключается именно в том, что она одна остается ему неподвластной, хотя сама безраздельно властвует им.

– А он понимает это? – спросил Сен-Жермен, приподняв брови.

– Может быть. Не знаю. Сейчас о том трудно судить.- Петроний нахмурился, потом улыбнулся и заговорил другим тоном: – Ты принес мне успех.

– Пустяки,- Сен-Жермен усмехнулся и спросил, помолчав: – Прислать в беседку танцовщиков? Или это не очень разумно?

– Наверняка неразумно, но… непременно пришли.

Тишину ночи прорезали первые звуки греческой песни, исполняемой звучным надтреснутым баритоном.

– Он начал. Я должен вернуться и выказать полный восторг,- торопливо прошептал Петроний, нервно оглядываясь, как будто император мог его видеть.- Когда он умолкнет, пришли к нам танцовщиков. Их, я думаю, уже заждались.

– Как пожелаешь.

Какое-то время Сен-Жермен наблюдал, как Петроний впопыхах ломится через чернеющие в полумраке кусты, потом отвернулся. Лицо его было отстраненно-бесстрастным, но в темных глазах светились сочувствие и печаль.

Обращение архитекторов Севера и Целера 1 к гражданам вечного города. 24 августа 817 года со дня основания Рима.