Чтение онлайн

Но Страт так не думал. Пока Крит находился в глубине страны, а Нико воевал вместе с Темпусом, Стратон принял командование над пасынками, которые помышляли лишь о том, чтобы расправиться с теми идиотами, что превратили в их отсутствие название «пасынки» в презрительную кличку.

Это Кама уговорила Страта попробовать заручиться помощью женщины-вампирки. Кама была дочерью Темпуса, и Страт уважал ее именно за это. Не за то, что она сделала или заслужила, а просто потому, что она была дочерью его начальника.

Он приехал сюда (несмотря на то, что колдунья Ишад была опаснее целой комнаты, набитой Харка Бей), чтобы «пригласить» Ишад на небольшое собрание, которое устраивали у Марка они с Синком.

Страт убеждал себя, что скорее всего приехал бы сюда в любом случае: Ишад была опасна и не могла не интересовать его. Такую женщину не забудешь никогда, стоит лишь раз взглянуть ей в глаза. А он заглядывал в них: глубокие адские колодцы, заставлявшие задуматься, какую смерть готовила колдунья своим жертвам…

Подобрав полы кожаной туники, Страт направился к порогу ее дома, заметив, как внутри вдруг замерцал и таинственно угас свет. Последний раз, когда он был здесь, что-то неладное творилось со зрением. Но теперь этого быть не должно благодаря доброму заклятью, которое Страт приобрел на севере.

Сейчас он увидит ее.

У самой двери он заколебался, но, пробормотав молитву и завещав свою душу, если найдет здесь свою смерть, надлежащему богу, все же постучал.

Внутри послышалось какое-то движение, потом все стихло.

Снова постучал.

На этот раз движение послышалось ближе, и в окнах фасада вновь замерцал свет.

— Ишад, — хриплым голосом позвал Страт, сжав в руке кинжал, готовый просунуть лезвие в дверь и подцепить язычок замка или что есть мочи заколотить рукояткой по дереву косяка, — открывай. Это…

Дверь перед ним растворилась. Потеряв равновесие, готовый изо всех сил ударить по ней рукоятью кинжала, Страт непроизвольно сделал шаг вперед.

— Я знаю, — донесся бархатный голос призрачного лица, точно плащом укутанного в чернильные тени, — кто ты. Я помню тебя. Ты устал сеять смерть? Или принес мне еще один подарок?

Она подняла голову, капюшон упал назад, но лицо, в ореоле падавшего сзади света, оставалось в тени.

Чего нельзя было сказать о ее глазах.

Стратон вдруг осознал, что забыл о цели своего визита. Он не был падок на женщин, как не был впечатлительным юношей, но взгляд Ишад был подобен дурману, заставившему весь мир отступить, и ему хотелось лишь смотреть на нее, трогать, оберегать, сделать для нее то, чего, как он был уверен, не мог сделать для нее ни один из тех баранов, которыми она кормилась.

Он попросил:

— Пригласи меня войти.

— У меня посетитель, — ответила Ишад.

— Выгони его, — потребовал Страт.

Она улыбнулась:

— Хорошо Подождешь здесь?

Он согласился:

— Только недолго.

Когда дверь закрылась, лопнула невидимая нить, оборвались узы, выветрился туман.

Стратон почувствовал, что его бьет дрожь, хотя осенью в Санктуарии никогда не бывает холодно, чего не скажешь о Стене Чародеев. Видимо, причина не в холоде — ведь, несмотря на трясущиеся руки, на верхней губе у него выступили бусинки пота. Он вытер их.

Возможно, ему повезло и вампирка пресыщена тем мясом, которое уже есть у нее; тогда он сможет поговорить с ней, убедить ее, заключить с ней сделку. А может, он шагает прямо в беду: рядом нет ни Крита, ни кого-то еще из отряда, чтобы вытащить его, если он увязнет чересчур глубоко.

И когда Стратон уже начал было думать, что никто не осудит его, если он сейчас просто повернется, уйдет, оставив Ишад в покое, и скажет, что ее не было дома, дверь отворилась вновь, и к нему протянулась изящная белая рука.

— Заходи, Стратон, — сказала женщина-вампирка. — Давно уже ко мне не наведывались такие гости.

Легендарного хозяина преступного мира Джабала Синк оставил для себя. Ветераны Санктуария, служившие у него, предупреждали о зловещей убогости Подветренной, но Синк не верил им.

Теперь он поверил в это, но еще больше верил он в свою верную правую руку и привлекательность предложения, которое собирался сделать.

Этот Джабал был черным и коренастым, похожим на кряжистое дерево, раза в полтора моложе, чем по его внешнему виду определил Синк, и носил зловещую голубую маску ястреба, которая смутила бы Синка, не выдавай окружающие бывшего работорговца подхалимы его личность каждым своим почтительным жестом.

Старшего лизоблюда звали Салиман. Лачуга внутри была довольно просторная, но толпа псевдонищих изрядно попортила бы Синку крови, если бы ему пришлось выбираться из нее. Коня своего он привязывать не стал, чтобы, свистнув в случае необходимости, получить в подмогу тысячу двести фунтов железных копыт и щелкающих челюстей. Опыт Третьего отряда коммандос научил его, что больше обычно не требуется: один человек, один конь — и вот вам смерч по вызову.

Синк не был политиком, он был полевым командиром. Но в эту лачугу в Подветренной стороне пришел не сражаться, а разговаривать.

Джабал, облаченный в просторный балахон, покрытый перьями, уселся в кресло, отдаленно напоминающее трон, и сказал голосом, приглушенным маской:

— Говори, наемник.

Синк произнес:

— Избавься от маски и своих дружков, тогда будем говорить.

Или это будет тет-а-тет, или разговора не будет вообще.

Джабал откликнулся:

— Значит, разговора не будет вообще. В таком случае, ты отнял у нас время, а оно дорого стоит. Не правда ли?

Дюжина приспешников угрожающе зашумела.