Чтение онлайн

Немец же являл собой нелепое сочетание заносчивого пафоса сверхчеловека, и бледного подобия человеческого, впавшего от страха в идиотизм… То ли в белокурой башке его все от ужаса перемешалось, то ли там по молодости и глупости и не было порядка никогда, но… Легко переводимые лозунги вроде: «Хайль Гитлер!» и «Дойчланд юбер аллее!» плохо сочетались с мокрыми штанами и малопонятными причитаниями: «О, mein arme Mutti!» [44] , «Wozu ist es mir aller es war notwendig?!» [45] , что Яшка Цапфер, презрительно хмыкнув, перевел приблизительно: «Говорила же мне мамочка…»

— Так ты у нас ещё и доброволец, мать твою немецкую?! — окончательно взбеленился Малахов и загнул что-то такое на блатной фене, что Яшка не сумел перевести, но обер-лейтенант вроде бы сразу понял.

— Немец там остался, — кивнул Яшка за спину, в тёмный зев подполья.

— А? — встревожился Фёдор Фёдорович. — Арсений его не того? Не пришибёт?

— А и пришибёт… — натягивая ватник, проворчал Заикин, — невелика потеря. Ничего ценного он не знает.

— Что, совсем ничего? — перевел взгляд Беседин на Яшку.

— Как ничего?! — с жаром возмутился Цапфер. — Есть очень даже ценная информация! Я тут перевел… — он выхватил из-за пазухи затрёпанную книжку карманного русско-немецкого разговорника. — Скоро сюда, в Эски-Меджит, прибудет на постоянную эту… — он пролистнул солдатский разговорник… — Versetzung! — постоянную дислокацию шеф полевой жандармерии…

— Это нам и по-русски уже доложили, — ворчливо отмахнулся командир.

— Ну, тогда больше, и впрямь… — вынужденно согласился Цапфер, — …ничего ценного.

Вся его исключительность, как единственного переводчика в отряде, можно сказать, пропала втуне — обер-лейтенант, если и располагал какими-то данными о положении, к примеру, на Керченском направлении, так они безнадёжно устарели за время его отдыха вдали от боевых действий.

К радистам же, несмотря на малиновую подбивку витого погона, прямого отношения обер-лейтенант не имел. Рота обеспечения «Funkverbindung» [46] , — собственно обеспечением и боевым охранением и занималась. Самим же связистам-радистам не повезло: оказались в привилегированном первом ряду кинозрителей…

Беседин почесал завитки седины под папахой, соображая дальнейшую судьбу пленных, которая, впрочем, напрашивалась вполне однозначной. Тем более, комиссар Руденко уже наклонился над его папахой, шепнув:

— Досидимось, що й насправдi сюди жандарми припхаються…

— Может, встретим? — также шепотом спросил командир. Скорее, чтобы разрешить собственные сомнения, чем посоветоваться.

— А скольки iх буде?

— Тоже верно… — поморщился Беседин и решительно припечатал ладонью по столу. — Так, всех этих гавриков… — он зыркнул на полицаев, сбившихся у стены, — в расход! За комендатурой, чтобы сразу в глаза не кидались… фюреру Адольфу. Хотя по-хорошему… — добавил он, вставая и оправляя гимнастёрку: — Надо бы на майдане, да публично вздернуть с лавки, чтобы и другим в науку пошло, и патронов экономия.

Кивком позвав за собой «штабных», включая и деда Михася, который хотя и не имел определенной штабной должности, но — так уж сложилось — был своего рода «консультантом по всем вопросам, требующим консультации», Беседин направился на выход.

Тут же из толпы помертвевших полицаев — дюжины татар и русских, — вырвался всё тот же сутулый мужичок со спитой багровой физиономией и, брякнувшись с разгону на колени, принялся тыкаться губами в руку командира.

— Мы же свои, мы ж православные, что же нас не пожалеть, товарищ, гражданин?! Мы ж не по своей воле, как эти нехристи! Что ж нас, вместе с ними… — отчаянно забормотал он, захлебываясь истерикой.

— Нет, конечно, как можно… с ними?! — процедил Фёдор Федорович, вырывая руку из цепких пальцев предателя. — Ты ж, поди, не по своей воле восемнадцать душ под расстрел подвёл? Заставили?! Ногти рвали?! Огнём жгли?! Этого отдельно! — бросил он через плечо. — Чтоб из-за него, паскуды, шайтан с чёртом не переругались…

— Раненых немцев оставить, свои подберут… — распорядился Беседин уже на террасе комендатуры, — …ежели успеют. Машины взорвать. Склад спалить, если там харчей не осталось. Рации и радио-детали? — обернулся он к ординарцу.

— С этим всем «Везунчик» разбирается.

— Ага… — хмыкнул Беседин, — Везунчик… Слышь, дядь Михась… — кликнул он старика. — Не в дружбу, а в службу, пойди, глянь, а? Чтобы Хачариди не намудрил чего? Он же у нас без военной хитрости и подтереться не может.

— А с фрицем, что делать? — спросил, передергивая затвор ППШ, Заикин.

— Правильно мыслишь… — отмахнулся Фёдор Фёдорович.

— А куда моего? — очнулся Арсений, подняв всклокоченную голову с рук, сложенных на импровизированном столе из фанерных ящиков ещё с клеймами «Казённого винного склада».

Немец снова белькотал испуганным индюком: «Ich nichts weis! Ich schwore!» [47] и сучил ногами.

Шурале Сабаев деловито распутывал веревки, которыми за локти и щиколотки пленный был привязан к стулу напротив.

— Кино досматривать… — буркнул Шурале.

— В Наркомзем, что ли?

— Угу…

— Слушай, шайтан… — подумав секунду, позвал матрос.

— Шурале… — угрюмо поправил Сабаев.

— Один шайтан… — миролюбиво согласился Арсений и булькнул из фляжки в стакан на два пальца спирта, которым ему промывала рану отрядная медсестра, да как всегда, когда рядом оказывался Малахов, оставила малость «на случай загноения».

— Оставь его мне… — попросил Арсений и пододвинул стакан на край ящика.

Сабаев покосился поочередно на стакан, на небо и, убедившись, что от горнего взгляда он сравнительно надёжно прикрыт перекрытием подвала, полом, потом ещё и потолком, покорно вздохнул, хоть и заметил, беря стакан, неприязненно:

— Сам прикончить хочешь?

— Да упаси боже! — замахал Арсений руками. — Наоборот, хочу, чтобы живой остался и другим фашистам привет передал.

— Это какой такой привет?.. — удивился Шурале и, поднеся стакан к губам, коротко выдохнул.