Крыша мира
Шрифт:
— И ты? Гассан, Салла, седлайте лошадей.
— Где народ, там и я, таксыр. Оттого и не сказал сразу. Все думал. И вдруг понял, в ночь сегодня, таксыр: не быть удаче. Сегодня — может быть. Завтра — придут солдаты, много солдат из-за моря, и будет беда над нами всеми, таксыр. Не воскреснет султан Бабур… Решил — скажу: заступятся за меня русские гости, когда беда придет.
— Пока — беда над нами, не над тобой, Узун-бай… Слышишь?
Над городом плыл странный далекий гул.
— Началось! — прошептал старик. Лицо у него как земля.
Наши сбились в кучу на террасе, прислушиваясь.
— По-моему, запереть ворота и отстреливаться, — волнуется Фетисов. — Стройка крепкая, патронов много — отсидимся.
— Сколько в городе народу, старик?
— Восемьдесят тысяцких выбирает Андижан. Да из кишлаков к ночи народ пришел. И с Алая киргизы…
— Не отобьемся: задавят!
— Через сады из города — в горы!
— А в горах что? Ты слышал? Одновременно во всем Туркестане…
— Поделом, — со злостью говорит Жорж. — Так здешней сволочи и надо. Все-таки чище станет.
— То есть как? — вскипает Фетисов. — Вы за бунт?
— За бунт, конечно! — кричит Жорж ему в лицо, взблескивая очками и хватая меня за рукав. — И он за бунт, и всякий честный, настоящий человек за бунт! Довели народ… твердая власть, строгое соблюдение закона… Сволочь…
— Ну, за такие слова, — цедит Фетисов, засовывая в карманы руки, — знаете вы, коллега: уголовная ответственность…
— Бросьте, с ума сошли, — стонет Басов, — тут каждая минута дорога… Решайте же!
— Да что, собственно, решать? За воскрешение султана Бабура драться мы, конечно, не можем. Ждать, пока за нашими головами придут, — тоже не приходится. Надо попробовать вырваться из капкана, пока нас не заставили защищаться.
Гул нарастает.
Далеко-далеко затрещали выстрелы…
— В седла!..
— Храни тебя Аллах! Удачи на походе и в бою… моими молитвами, таксыр… — припадает к плечу старик. В руке у него мултук, за поясом старый дедовский клынч.
Мы выезжаем на улицу. Вправо или влево? Берем влево — наудачу. Поднимаем в галоп. Пыль…
Глухо стучит вдогонку мултучный выстрел. Старик старается!
Влево, влево, проулками, в сторону от нарастающего, бегущего, стонущего гула.
Ветер свистит в ушах. Мелькают дома и стены, все одинаковые, все ровные, словно из одного кома глины слепленные. Закрытые лавки, припертые ворота, брошенная посреди дороги арба недоуменно корежится огромными своими колесами… Пыли больше, грунт мягче. Лошадь идет скачками, пошатываясь. Должно быть, проехали немало. Где мы? Еще проулок. Сады.
— Куда держать, Салла?
Но Салла только машет рукою.
— Ходу, ходу, таксыр!
Крутым заворотом дорога выбросила нас в поле.
Лагерь!
Сломанный тут. Валы. Бараки. От лагеря — в степь — далеко видно, до горизонта, до предгорий — люди, как мураши. Бегут. Конные нахлестывают лошадей… Кучками — двадцать, тридцать человек… Туземцы…
Уже далеко отбежали…
За ними — в белых рубахах. Врассыпную, в одиночку. Остановится, приложится, выстрелит и опять бежит. Шагах в двухстах от нас, разметнувшись лавою, идет на рысях, в угон беглецам, казачий взвод…
Мы остановили взмыленных лошадей.
— Кончен бал, — медленно проговорил Басов и слез с седла. — Ну, дети мои, я больше не играю.
Качнулся и лег.
— Ой, тура Баса!
— Пустое! Обморок… Гассан, скачи за водою в лагерь.
— Лучше прямо на седло. Все равно всем в лагерь.
— Бей!
Мы обернулись на этот бешеный вскрик. Фетисов!
Бледный, он смотрел остекленевшими, жуткими — столько в них было злобы! — глазами на бегущих. С трудом разжав судорогой сведенные челюсти, он хрипло повторил:
— Бей!
И, с остервенением ударив нагайкой коня, поскакал к казакам.
— Назад, Фетисов… Лежачих! Стыдно!
Он обернул к нам перекошенное лицо, что-то крикнул и помчался дальше…
— Вот стерва, — равнодушно сказал Жорж, щурясь. — Ну, поднимайте барышню, ребята!
Басова подняли на седло Салле: конь у него крепче, тяжеловоз…
От лагеря прочертила по пыльным камням шальная пуля. Поскакавший было к валу Гассан припал к шее коня и остановился.
— Не валяй дурака! Свои!
Мы на рысях догнали Гассана. С земляной насыпи приземистый, толстый офицер, в одних кальсонах и фуражке на затылке, крикнул, прикрывая глаза рукой безо всякой надобности, — солнце еще не поднялось над равниной:
— Что за люди?
— Научная экспедиция из Питера…
— Эк угораздило! Кого подбило?
— Все целы.
— Держите правее — въезд там. Вы из города, что ли?
У въезда, завалившись в канаву, пестрыми комьями свернувшись на окрестных буграх, желтели, краснели, синели халаты раскидавшихся трупов. И на лагерной площадке лежат: одни уже застылые, строгие, другие — еще корчатся. Особенно много набросано их у левого барака. Должно быть — врукопашную. Земля измята следами. Клынчи, колья, седло с порванной подпругой, кровь.
На валу кучка полуодетых солдат и офицеров следят за удаляющейся цепью. Далеко уже угнали…
— Господин капитан, надо вернуть людей, — горячится безусый, каштановый от загара подпоручик. — Смотрите, как они разбросались… Если андижанцы опомнятся…
— Не опомнятся! — мотнул головою ротный. — Здешний народ — однозарядный: выпалил — второй раз не зарядишь его. А впрочем… Горнист, играй отбой, да покрепче! Эк их, в самом деле, разогнало по полю…
— Остервенели, собачьи дети! — повернулся он к нам. — И то сказать: что они с нашими сделали… Вы в барак пройдите: поучительно.
— А много убитых?
— Убито-то всего двадцать один. Не столь много. Зато — как убито!
В бараке, в широком проходе между парами, набросаны обнаженные тела. Груди вынуты — как вырезка из арбуза: треугольником — от плеча до плеча — острым углом к пупку. За изломами рассеченных ребер, внутри раны — страшное кровоточащее месиво…
— Зачем они так? — тихо спрашивает Жорж.
— Бог их знает, — так же тихо, приглушенным голосом, отвечает солдат. — Поверьте такое или что… Всем так: груди вырезаны, а в разрез — мозги из головы, причинное и прочее набито. Надо думать: по обету…