Кукольник
Шрифт:
А лысый ни капельки не умер.
Даже не покраснел.
— Будьте вы прокляты, Борготта! — сообщил он голосом, настолько ледяным, что казалось, голосовые связки предварительно месяц держали в холодильнике. — Чтоб вам в пульсаре гореть! Провалитесь вы…
— У тебя всегда было плохо с чувством юмора, — перебила его хозяйка. — И с чувством плоскости. Так не ходят, так летают. Повесь куклу на место, не позорься…
Карлик на ладони седого взмахнул ручками, опустился на четвереньки, сделавшись похож на тряпичного паучка, и убежал за стакан: хохотать.
— Будьте вы прокляты, Борготта! Чтоб вам в пульсаре гореть! Провалитесь вы в черную дыру вместе с вашим театром, имперсонацией и замашками экзекутора! Да буду проклят я, Гай Октавиан Тумидус, что связался с вами! Впрочем, я уже проклят, раз таскаю вас, словно ядро на цепи…
Так не разговаривают с рабом — пусть даже раб этот ходит на самом длинном поводке, какой сыщется в Галактике. Так разговаривают со свободным.
С равным себе.
Экс-легат сыпал проклятиями, смысл которых разительно контрастировал с его тихим, сухим, холодным, как снег, голосом. А Лючано стоял столбом на пороге каюты и глупо улыбался. Он понимал, что выглядит идиотом, но ничего не мог поделать с ухмылкой — она без спросу лезла на лицо, растягивая рот до ушей.
Словоизвержение хозяина Гая целиком умещалось в одном коротеньком, не произнесенном вслух слове:
«Свобода…»
— …до седьмого колена! До двенадцатого! Позор, отставка, унижение, снова унижение — я никогда не терял сознания, ставя клеймо! — слышите, Борготта?! — никогда! — бездарный рейд, где мне пришлось вас спасать: мне! — спасать!! — раба!!! — стая в облаке… Моя «Этна»! Серьезнейшие повреждения! — у нас потери…
«Ну да, конечно. И галеру тоже я поломал. Полагаю, скоро меня обвинят в нарушении законов термодинамики…»
…он пришел в себя без посторонней помощи. В навигаторской рубке, в кресле «запасного аккумулятора». Тупо глядя, как присланные рабы под руководством знакомого санитара выносят из рубки ворчуна-навигатора. Судя по тому, что тащили его головой, а не ногами вперед, ворчун был жив.
Галера никуда не летела.
«Этна» висела в открытом космосе. Мириады звездных глаз рассматривали ее, моргая с нескрываемой брезгливостью. «Могила „Пионера“» виднелась далеко за кормой, на обзорнике заднего вида. Рядом медленно дрейфовал второй корабль. Вид его оставлял желать лучшего: мятая и покореженная обшивка, надстройки сканеров и импульсных пушек вырваны «с мясом», пробоина в середине корпуса на скорую руку залеплена герметиком. Звездолет напоминал жестянку, которую злодеи-мальчишки привязали на хвост коту.
Впрочем, «Этна» наверняка выглядела не лучше.
Двое из «резервного квартета» обмякли в креслах без сознания. Лючано не был уверен, живы ли рабы. Но вставать, щупать пульс или звать кого-то не было никаких сил.
Нет, он не чувствовал себя избитым или измочаленным — скорее, опустошенным. Во всеобъемлющей пустоте, царившей внутри, далеко, на самой периферии, слабо пульсировало что-то маленькое, живое и теплое. Не страшное, а просто очень одинокое и потерянное.
Часть, оторванная от целого.
Воплощенное желание снова стать частью чего-то большего, завершенного. Например, частью Лючано Борготты по прозвищу Тарталья. В конце концов, почему бы и нет? Если только…
Татуировка молчала.
Маэстро Карл и Гишер Добряк молчали тоже.
Проводив носилки с напарником, толстяк-навигатор, похожий на восставшего из гроба мертвеца, кинулся к пульту. Там мигал сигнал персонального вызова. Вызов шел не через корабельную систему оповещения — по закрытой линии.
«Наверное, система оповещения накрылась…»
Включив эмитор голосферы, толстяк сунулся внутрь. Сфера сделалась матово-серой, блокируя звук и изображение для внешнего наблюдателя. Через минуту навигатор вынырнул обратно.
— Ты, — палец, похожий на знаменитую сардельку «бони», уставился в грудь Лючано. — Живо в каюту хозяина Гая.
Опустошенность, прихватив за компанию подругу-рефлексию, удрали прочь и затаились до поры до времени. Вскочив, Тарталья резво понесся по коридору: выполнять приказание.
Дверь в покои легата была не заперта.
— Раб Борготта прибыл.
Тумидус не обернулся, в задумчивости прохаживаясь по апартаментам, которые язык не поворачивался назвать «каютой». Сегодня здесь царил беспорядок. Штандарты на стенах висели криво, нижний ряд висюлек люстры (канделябра?) был разбит вдребезги. На столе громоздились бокалы и артиллерийская батарея бутылок — полных, пустых и початых в разной степени. В пепельнице дымилась толстая, неряшливо скрученная сигара, лохматясь табачными листьями. На одном из бокалов явственно виднелся след губной помады. Однако придвинутые к столу кресла с высокими спинками пустовали.
Попойку легат устроил, что ли?
С горя?
Или, наоборот, по случаю счастливого избавления?
На счастливо избавленного хозяин Гай походил мало.
— Так и быть, я ненадолго сниму клеймо, — сказал Тумидус, обращаясь к ближайшему пустому креслу, которое стояло спинкой ко входу.
Он обернулся к Лючано, со злобой прищурился…
Мир мигнул, словно реальность дала сбой, как это бывает с электронным изображением. Больше ничего не изменилось.
— Будьте вы прокляты, Борготта!..
— …будь проклят день, когда я связался с вами! Вы как чирей на заднице! О, с каким наслаждением я выдавил бы вас…
Из кресла раздался короткий, довольно гнусный смешок. Кресло крутанулось на винтовой ноге, открыв взгляду Папу Лусэро. Слепой карлик, забравшись в бархатные недра с ногами, скалил белоснежные зубы в усмешке. Темные очки, скрывавшие бельма антиса, играли масляными отблесками.
— Ах да… Знакомьтесь, Борготта: Лусэро Шанвури, антис Китты.
— Мы знакомы, — еще шире улыбнулся Лючано. — Папа мотает срока за хулиганство, любит выпить рюмашку, задирается к туристам и колотит своих жен, когда пьян. Думаю, что, когда он трезв, жены колотят его…