Кукольник
Шрифт:
«Ты вообще в цирке был всего три раза, — сказал издалека маэстро Карл. — Ты говорил, что не любишь цирк. А в таком и подавно… Малыш, мне это не…»
Голос маэстро звучал еле слышно, почти сразу сгинув в реве толпы.
Кругом орали, ели, спорили, делали ставки и заключали пари. Рядом с Лючано толстый увалень кидал в рот ломтики кровяной колбасы, заедая лепешкой. От увальня воняло чесноком. Ярусом ниже бранились две женщины, честя друг друга последними словами. Каждой казалось, что соседка заняла на ступеньке, служившей им скамьей, слишком много места. Рядом со скандалистками сидели близнецы, брат и сестра — совсем еще дети, они чинно сложили руки на коленях и глядели вниз, на арену, забыв моргать.
— Давид? — неуверенно спросил Лючано. — Джессика?
Рыжие гематры повернули к нему головы, вежливо кивнули, здороваясь, и снова уставились на арену. Бесстрастность детей не удивила Тарталью: наверняка гематры уже успели что-то вычислить, уяснить и разложить по полочкам. Удивило другое: он не испытывал дискомфорта. Словно цирк, до краев наполненный возбуждением и ожиданием, являлся для осужденного невропаста чем-то привычным и естественным.
У удивления было имя.
Игла ожога в татуировке Папы Лусэро.
Иначе отставной директор «Вертепа» и не задумался бы над несообразностью ситуации. Цирк? — ладно. Арена, амфитеатр, скамьи-ступени? — обычное дело. Аншлаг зевак? — почему бы и нет?! Он чувствовал себя частью толпы, плоть от плоти ее; он даже ясно помнил странное:
«За полчаса до начала я бродил перед входом. Купил миску луковой похлебки, обсудил с друзьями шансы нашего фаворита. Чуть не подрался с одним прохвостом, с бородавкой на носу…»
С бурлящей массой зрителей его связывали тонкие, но прочные нити, вторгаясь в душу и разум. Варясь в общем котле, он терял собственную личность, из отдельной морковки превращаясь мало-помалу в наваристый суп с фрикадельками.
Последнее сравнение, кажется, принадлежало маэстро Карлу.
Но он не был в этом уверен.
Внизу, отделяя арену от первых рядов, шел высокий парапет. За подиумом тянулся ров с водой, огороженный железной решеткой с острыми наконечниками в форме сердец, перевернутых вверх тормашками. Воображение сразу нарисовало уйму свирепых хищников — беснуясь, они пожирали один другого, страдая от невозможности выбраться к зрителям и подзакусить как следует.
Запах от кровяной колбасы, которой смачно чавкал сосед-увалень, стал невыносим, но пересесть было некуда. Приходилось терпеть.
По правую руку от Лючано, в западной части цирка, высились тринадцать арок. Из центральной на арену только что вышел человек. Он напоминал продукт воображения арт-трансера, формирующего менталообразы для фэнтези-боевика с историческим уклоном. Голову человека венчал шлем с четырехчастным забралом и крылышками. По бокам гребня шли многочисленные грифы и арабески. Над бедрами шлемоносца крепились ремни, с которых свисал стеганый фартук. Правую руку и плечо защищал наруч, судя по цвету, сделанный из бронзы. Правую голень закрывал понож.
Чем объяснялась такая «однобокость», Лючано не знал.
Трибуны, расположенные напротив, взорвались приветствиями и овациями. Трибуны, где сидели близнецы-гематры и Лючано, сперва угрюмо молчали, а потом взялись поносить шлемоносца во все тяжкие. Едва сдерживаясь, чтобы не присоединиться к хору оскорблений — вышедший боец вызывал острое желание запустить в него камнем! — Лючано вглядывался в забрало шлема, как если бы мог пробить металл взглядом и увидеть лицо.
«Да это же Тит! — подсказал внутри кто-то третий, не имеющий отношения к Гишеру и маэстро Карлу. — Свинообразный крепыш Тит! Здрасте, давно не виделись! Ну, сейчас наш ему задаст…»
Было даже непонятно, почему Лючано не узнал Тита сразу.
Когда Тит, салютуя трибунам кривым мечом и щитом, выбрался на середину арены, из средней арки снова показался человек. На сей раз вглядываться не потребовалось: во втором бойце, несмотря на забрало шлема, легко угадывался Гай Октавиан Тумидус.
Сердце подсказало?
— А-а-а!
Лючано вскочил. Вопль разорвал ему грудь. Он размахивал руками, приплясывал, сорвал с увальня войлочную шляпу и подбросил в воздух. Увалень не возражал: он и сам прыгал обезьяной, крича во всю глотку. Даже гематры Давид с Джессикой привстали с мест — синхронно, как всегда, — и наклонились вперед, с восторгом любуясь экс-легатом.
Хозяин Гай был вооружен чуть иначе, нежели его противник. Овальное забрало шлема напоминало маску театра Сю-Дзей, самого консервативного театра в Галактике. Арабесок на шлеме не имелось, зато широкие налобник с назатыльником не прилегали к голове, а нависали над затылком и лбом. Складчатый фартук напоминал мини-юбку, вместо наруча правую руку тесно охватывали кожаные ремни. Более вогнутый по краям щит Тумидус держал на отлете, быстро шагая к центру арены.
В правой руке легата блестел меч — короткий, расширяющийся к концу.
«Дуэль! — осенило Лючано, сморщившегося от боли: змеи на плече вгрызлись в тело. — Ментальная дуэль „на клеймах“! Ложь, кругом сплошная ложь, как море на изнанке космоса или храм во всестихийнике, стартующем на орбиту. Я сейчас тружусь на благо „Этны“, кукуя в сортире, Гай и Тит небось находятся в отдельной каюте, в боевом трансе, коверкая психику друг другу, малыши-гематры предаются „рекомендованному досугу“…»
В другое время и в другом месте для такого открытия не понадобилось бы и минуты. Но возбуждение потустороннего цирка, сращивая зрителей в единую массу, мешало рассудку сопоставлять и делать выводы.
Если бы не татуировка…
Раньше она позволяла увидеть реальность ходового отсека сквозь пелену радостного, рабского моря. Сейчас сквозь цирк не проступало ничего. Трибуны, арена, бойцы. Подарок слепого карлика-антиса всего лишь помогал думать, трезво и здраво, вырываясь из дурмана возбуждения, как пловец рывками вырывается из воды.
Этого хватало.
Тайный голос подсказывал, что сегодня дело не только в татуировке. Но понять, на что намекает загадочный советчик, Лючано не сумел.