Чтение онлайн

Я, конечно, как стал немножко понимать, все с ним просился. Он посмотрит: «Нет, мал еще, подрасти!» Я уж и на цыпочки потихоньку вставал. Каждый день к дверям бегал — измеряться, на сколько вырос. А отец все отсмеивался от меня: «Овес бы до неба дорос, кабы не мороз». Но однажды, в субботу, прихожу от Мишука — товарищ мой был — и слышу: в другой комнате мама отцу говорит:

— Ну хорошо, у вас в институте все уже знают, что ты чудак. Твои лекции зовут «охотничьими рассказами». Да, да, и нечего улыбаться! Но при чем тут Виктор? На какой рожон ты его тащишь за собой? Зачем это нужно, чтоб тебе было удовольствие, а мне — разрыв сердца? Он же и простудиться может и мало ли что...

Тут я не вытерпел, влетаю:

— Мама! — кричу. — Это же круглая неправда! Ну ничего, ничегошеньки со мной не случится! Вот увидишь!

Она чуть не плачет, папа улыбается и говорит вроде так:

— Ты посмотри на него: как фонарь, светится! Юности нужна необыкновенность. Да и горная закалка не лишняя, в наши-то времена...

Первый в моей жизни был этот поход. Ох, как я все запомнил! Ночью, у костра... От речки сыростью тянет, над лугами дымка сплывается. Лежу — а над нами дерево, и звезды с листьями в прятушки играют. Сверчки в траве, кузнецы — трр-трр, словно на швейной машинке шьют.

Утро тоже... Отрыл глаза, а рядом — лист, широкий, и на кончике капля висит. Серая, оловянная. И вдруг — заблестела, как лампочка в карманном фонаре: солнце взошло. А в кустах какая-то птица с расстановочкой спрашивает: «Ви-дел Ви-ку? Ви-дел Ви-ку?» И сама себе отвечает: «Увидь! Увидь! Увидь!»

В общем, прицепился я к этим горам, только о них и думаю. Ходили мы часто. Иногда вдвоем, иногда — с отцовской компанией, или Мишука с собой брали.

Так — года два, регулярно. И начало мне казаться, что все уже видано. Дорога-то в горы — одна, я ее уже наизусть выучил. Едем на попутной, я объявляю, вроде кондуктора: «Вот сейчас поворот, сейчас будет валун, похожий на пестрого быка...» Стал я просить отца — пошли пешком, без дороги, откроем что-нибудь новое, на карту нанесем. А он — свое: «Овес бы до неба дорос...»

Вот один раз заявляется Мишук, спрашивает:

— В воскресенье едем?

— Нет, — говорю, — отец не может, занят.

Он вздохнул. А меня вдруг осенило:

— Пошли вдвоем! От взрослых только и слышишь: «Не подходи к обрыву! В воду не лезь!» И маршруты выбирают хоженые-перехоженые. А мы одни знаешь куда дойдем? Куда не ступала нога человека!

Было это в среду. Потом два дня собирались. Все вроде взяли, только одну мелочь забыли — спички. Врагу не пожелаю — бесспичную жизнь! Ну, не в том дело. Значит, в субботу мы устроились так: я сказал дома, чтобы не ждали. Заночую, мол, у Мишука и воскресенье у них проведу. А Мишук то же самое про себя сказал: что к Вике идет.

Доехали мы благополучно на поезде. А потом, не дожидаясь автобуса или попутной, свернули на проселок. Кишлачок прошли. Степь кругом. А мы топаем.

Жара, небо — как стеклянное. Синие галки на проводах сидят, клювы разинув, — сомлели. Рюкзаки нас по спинам колотят. А когда укладку отец проверял — все бывало в порядке...

Значит, идем. Горы — во весь горизонт, дымчатые, прозрачные. Смотришь — вдали желтая кочка, подойдешь ближе — целая горка. Вдали — клочок зеленый, подойдешь — дерево. А горы, сколько ни шагай, все такие же, ни больше ни меньше. Рюкзаки нам всё тяжелее кажутся, к земле гнут, будто тигр на плечи прыгнул. Ботинки ноги натерли, я чуть не выл. Наконец сели отдыхать, прямо у дороги, на выгоревшую траву. Мишук и говорит:

— Вика! А может, сюда уже не ступала нога человека? Чего ей сюда ступать — ни воды, ни травы...

Я ему колею показываю — какая нога, на телегах тут ездят. Подбадриваю:

— Скрепись, брат, наше дело походное...

Потом с дороги свернули мы на тропу. А с тропы — в самые непробивные заросли. Еле продрались. Зато к ночи пришли в очень таинственное место. Чем таинственное? А вот... Поели мы всухомятку, спичек-то нет. Ощупью на подстилку травы нарвали. Легли в темноте. Руки-ноги не свои, до чего отмотались... А сон не идет. Звуки какие-то в темноте раздаются... Разобрались постепенно: шелест — от листьев, треск — от сухой веточки, когда ветер ее сломит, булькает — ручей. А вот откуда такое: через одну-две минуты повторяется «Виюрк! Виюрк!» То ближе, то вроде дальше, глуше. Заспорили мы. По-моему — сова. А Мишук свое: нет, зверь какой-нибудь. Ну, пусть зверь, оружие у нас было. Старая малокалиберка, про нее говорили: «Один раз стреляет вперед, два — назад».

— Ладно, — успокоил я, — Мишук, не бойся. С отцом ведь ходили, ничего не случалось...

Обиделся дружок:

— А кто боится?

Утром мы разглядели: вокруг — деревья фруктовые. Значит, не лес это, а полузапущенный сад, каких там много. И тропа есть, совсем рядом, зря мы сквозь колючки лезли. А таинственный ночной звук — это просто чигирь скрипел, воду подавал на квадратик джугарового поля.

Двинулись дальше, не давали друг другу пощады. И вот — такое место... Сразу поверилось: дошли! Не могла тут ступать нога человека! Тишина — как стеклянная, дохнешь — разбилась. Травы не смятые. У ежевики листья с ладонь, ягоды — как виноград, сизые, холодные, с росинкой... И воздух какой-то не такой, сладкий прямо, не надышишься.

Провели мы там день. Придумали, как ручей назвать, как — ложбину.

А под вечер он нас и окликнул — старик казах. Шел он по тропе — мы ее из-за высокой травы раньше не разглядели. Ишачка гнал, груженного сеном. Улыбнулся и говорит:

— Ак жол! Добрый путь, мальшик!

Переглянулись мы. И куда только она не ступала, эта самая нога человека?

Обратно шли злые. Чувствуем, что дома попадет. И зря. Все уже открыто, все обжито, ничего интересного не нашли.

К привалу нашему последнему вышел один человек. В плаще, рыжая бородка по краю лица, рюкзак аккуратный.

Спичками нам помог. Сам еду выложил.

«Вот, — говорит, — кусочек ветчинки». А там такой кусочек — от хвостика до пятачка. Хлеб нарезал — ломти, словно кирпичи. В общем, основательный человек. С расспросами не лез, мы как-то сами все ему рассказали. Пожаловались: везде уже люди, открывать нечего... Он говорит: «Да?»

Тут вода кончилась, я пошел к речке. Трава стоит высоко, густо, продираюсь коленями, как по воде иду. И вдруг под ногами метнулось живое. Змея!

Я скок назад — двумя ногами, как воробей. Она — за мной! Я — вправо, влево. И сам уже не пойму, я от нее бегу или она от меня. Траву разворошило всю, и мне уже мерещится — кишмя кишат в ней змеи. Я — обратно, к привалу. Незнакомый спрашивает:

— Гнездо осиное, что ли?

Я чуть отдыхиваюсь, а самому стыдно:

— А, — говорю, — змея!

— Ядовитая?

А кто ее знает! Тем не менее, говорю:

— Ну да, гадюка. Броситься хотела.

— А какая она?

Вот бывают люди любопытные. Я стал припоминать: голова черноватая. Сама зеленая, в темных пятнах. Жало длинное, с кончиком двойным... Рассказываю, а у гостя нашего глаза смеются.

— Ну, — говорит, — вижу, что вам действительно нечего больше открывать!

И давай про змей расспрашивать. А мы всего-то двух знаем: уж и гадюка. И то я путаю, у кого из них пятнышки желтенькие. Гость — про птиц. Тут немножко лучше дело, мы ведь с охотниками иной раз ходили. И все равно Мишук брякнул, что ворон и ворона — это как петух и курица. А оказывается, они совсем разные птицы. И змея, на которую я натолкнулся, не гадюка вовсе, а разноцветный полоз. Он не ядовитый, но кусается. Не жалит, конечно, это вовсе не жало, а раздвоенный змеиный язык... И так далее. Словом, поняли мы, что ходили, как слепые, что нечего нам искать неоткрытых мест, пока что в открытых не разобрались...