Чтение онлайн

Начальник партии Низамову приказал вести больного на метеостанцию, оттуда по радио помощь просить. Там недалеко, да пыльная буря застала... Шагали наобум, лишь бы не стоять. Низамов ракетницей сигналил.

Выслушал все это отец, головой покачал:

— Эх, идут люди в пустыню, как на прогулку. Я не здешний, а уж про змей все вызнал, выспросил. Не стрелка это была. У нее зубы ядовитые в пасти глубоко, человеку повредить она не может. А крестик на голове — эфы примета. Змея верткая, злая, опасная. Надо было сразу ранку разрезать и яд высосать...

Низамов говорит:

— Я хотел так сделать. Он не дал, побоялся, что сам отравлюсь. Не верит, что так у нас делают. В пустыне вырос бы — знал бы. А теперь одно: скорее в больницу. Доедем, друг?

Еще спрашивает!

Чуть буря притихла — пошел отец пробиваться к поселку. Дорогу едва видно, ползем со скоростью парализованной черепахи. Больной со мной рядом сидит и все тяжелей на плечо наваливается. Смотрю, у него из ушей кровь пошла, лицо — как неживое. Испугался я:

— Дядя! Вы чего?

Разлепились ресницы его пыльные. Глаза — как светофор, красные. И вдруг подмигнул, пальцем погрозил мне да еще стишки детские бормочет:

Тут я и узнал: тот, весельчак рыжеглазый, что весной приходил... Чуть меня в рев не кинуло, а машина ползет, ползет — прямо хоть сзади подталкивай...

К ночи добрались. Врач сказал: «Молодцы. Вовремя. День бы помедлить — и нет человека...» Противозмеиной сывороткой обещал вылечить нашего Пигарина.

Вышел я во двор больницы: небо черное, звезды — как нарисованные, не мигают. Луна маленькая, с гривенник. Воздух сухой, легкий. Буря кончилась давно, теперь только и дышать. А человек погибнуть мог. Из-за чего — из-за змеи, скользкой, холодной твари.

Вот тогда я и решил: все про змей разузнаю! А потом книгу напишу, такую, чтобы каждый отряд, если идет в пустыню, брал с собой.

Ну, потом в город мы переехали. Теперь не один буду писать. С Викой, да с ним, с Димкой. Эй, Дракон, выкладывай и ты, с какой стороны змеи тебя зацепили...

Димка, прозванный Драконом за жесткие волосы, стоящие на темени гребешком, поднялся с места и, заложив руки за спину, прошелся туда-сюда вдоль края цементированной ямы. Вернувшись к слушателям, сказал солидно:

— Я подошел к вопросу с другой стороны. И мой рассказ мог называться просто:

Наш класс организованно собирался в зоопарк. Сначала переходили мы от клетки к клетке всем коллективом, шумя и толкаясь, но уже возле львов разделились. Случайно вышло, что мы остались вдвоем с одной девочкой. Имя ее в этом случае роли не играет.

Посмотрели мы марала, пожалели его: каково таскать на голове целое дерево рогов! Послушали, как мэкает сибирская косуля, добрая такая, с лиловыми влажными глазами. А потом с потоком людей внесло нас в террариум.

Вдоль стен — ящики стеклянные, в каждом лампочка горит, свечей в сто пятьдесят. А под лампочкой греются, по одной или перевитые, словно куча веревок, — змеи. Голые, скользкие, текучие — брр! Еще стоит в комнате ствол дерева, а на нем чучело удава, как пожарный шланг, развешено. И еще — бассейн с крокодилами. Как будто и неживые они, лежат, бревна пупырчатые, и хоть бы в четверть глаза моргнули! Так у меня на душе сделалось... несимпатично. Поскорее бы вон! А моя одноклассница ничего. Таблички читает вслух: «Гадюка степная», «Кобра среднеазиатская». Да еще пальцем по стеклу постукивает, чтоб змея к ней голову повернула, пуговицами своими ледяными посмотрела. Я не отстал, тоже постучал. И змея, точно копье, на меня, прямо на меня нацелилась!

Тут пришла мысль: неужели эти стекла никогда не разбиваются? Когда воду наливают, например. Капля может брызнуть на лампочку, та взорвется и тогда... А если змеи, все, скопом, вдруг бросятся на стекло? Ведь вон какие есть, как рукава, песком набитые.

И отшагнул я от ящика с коброй в угол. А под ногой как дрогнет что-то круглое, упругое! И что после было, ясно не вспоминается. Только и помню: я уже в дверях и рвусь наружу, а народ вокруг хохочет, и одноклассница тоже, а громче всех — паренек года на три старше меня, с повадками нестерпимо хозяйскими и уверенными. Хлопнул он меня по плечу и говорит:

— Ну, герой! В таких случаях, когда на водопроводную трубу наступаешь, надо маму кричать. А то вдруг труба да укусит!

Всякий упражнялся в остроумии, как мог, не стоит приводить подробности. Что же делаю я на следующий день? Человек слабовольный на моем месте обегал бы зоопарк за три квартала. Но я полагаю, что у меня есть характер. И вот прямо после школы направляюсь в зоопарк один. Пробежал мимо всех приятных зверей и сразу в змеятник. Стою, привыкаю. Вдруг вчерашний мой недруг входит. На градусник посмотрел, в блокнотик что-то записал. Я и тут не отступил, поздоровался первый. Постояли мы, помолчали друг с другом. Наконец он говорит, указав подбородком на змей:

— Прекрасный набор!

Уж куда лучше! Я кивнул.

— Но, — говорит, — у нас в серпентарии лучше. Прекраснейшие, самые ядовитые змеи.

Я решил, что в неведомый этот серпентарий меня и пирожным не заманят, но оставил мнение при себе. Паренька, видимо, ободрило мое молчаливое внимание. Он бойко затрещал:

— А вот на острове Арал-Пайгамбар, там действительно змеиное царство! Очень им там привольно. И климат, и питание... Там вся трава шипит. А какие отборные гюрзы попадаются, длиной до двух метров!

Пока он этак разглагольствовал, я приучал себя смотреть на змей спокойно. Там, за стеклом, не прерывалось тихое копошение. То сверкнет стеклянный глаз, то поднимется треугольная голова и замрет, как неживая... «Они даже красивые, — уговаривал я себя. — Пестренькие. Буро-серые с ржавчинкой. Кремовые с темно-бурым. Говорят, из них сумочки делают». И все равно было омерзительно — мельканье черных, лаковых язычков, маслянистый, нефтяной блеск шевелящейся кожи...

Наконец не вытерпел я. Говорю: