Чтение онлайн

– Все так, – терпеливо, но твердо сказал мужчина, – но у Халеда выбит передний зуб, разбита губа, а под глазом синяк. И это не считая ссадин и синяков по всему телу.

– А у Алекса?

– Ссадина на щеке, и все!

– Нет, не все! – Инга не удержалась и повысила голос. Стефан сдвинул светлые брови, но огрызаться не стал, хмуро смотрел в объектив камеры, ожидая продолжения. – У кого синяков больше, тот и жертва? Так, что ли?

К возмущению Инги, он утвердительно кивнул. Хотел было аргументировать, но Инга опередила, голос ее задрожал от ярости:

– Дело не в количестве синяков, Стефан. Неужели ты не понимаешь? Алекса гнусно оскорбили и подло унизили. Фактически, назвали неполноценным, ткнув носом в его диагноз, и к тому же ударили первым. Ты же не станешь утверждать, что все это весит меньше, чем выбитый зуб?

Стефан глубоко вздохнул, было заметно, что он призывает в подмогу весь запас своего нордического спокойствия. Голос его зазвучал ровно и подчеркнуто вежливо:

– Ты знаешь, как здесь все работает. Слова – это слова, а действия – это действия, то есть две разные категории оценки поступков. Кроме того, Алекс назвал Халеда тупицей, очевидно позабыв о том, что тот – самый отстающий ученик в классе.

– Почему Алекс должен думать об успеваемости Халеда? Он не его папа.

– Потому что в этом случае высказывание нашего сына прозвучало таким же гнусным оскорблением, как и эпитет Халеда.

– Ты сейчас цитируешь эту долбанную фрекен Хартман, да? Не поверю, что ты сам так считаешь! Не поверю, что ты с этим бредом согласен.

Стефан вынужденно потупил взгляд, покачал головой.

– Здесь это так работает…

– Не фига это не работает! – вскричала Инга. – У Халеда нет диагноза умственной отсталости, а это значит, что у него есть выбор – учиться хорошо или учиться плохо. Он выбрал второе. Его в это ткнули, и поделом. Алекс же свой диагноз не выбирал! Не смей сравнивать их слова, они лежат в совершенно разной плоскости как с точки зрения формальной логики, так и с точки зрения обычной человеческой морали. И передай это вашей фрекен…

– Ничего передавать я не стану, Инга, – отрезал Стефан, – может, ты и права, но, как я сказал, ситуация сложная…

Инга собралась было что-то возразить, но он вскинул руку, требуя не перебивать, и продолжил:

– Сегодня пришло извещение из опеки: они приняли решение начать расследование в отношении Алекса, условий его содержания и воспитания. Потому я счел за лучшее не обострять конфликт и попросил Алекса выполнить требование школы и извиниться.

Инга отпрянула от экрана. Сердце зачастило, в висках застучало, голова закружилась. Она вытерла внезапно вспотевшие ладони о полы халата и шумно сглотнула.

Стефан молча наблюдал за реакцией бывшей жены. Прекрасно зная ее характер, мог предположить, что сейчас последует. Инга его не разочаровала: несколько отборных русских матюгов встряхнули мембраны на динамиках его компьютера.

– Они охренели? – выпустив пар, спросила она. – Какое еще расследование?

– Так бывает всегда, когда в дело замешана полиция.

– Но…

– Это не обязательно должно привести к какому-то неприятному исходу, но, возможно, мне придется сходить пару раз на собеседования, вероятно, вместе с Алексом. Поговорят со школой, опросят соседей, посетят наш дом и осмотрят его комнату, ну и все такое.

– Стефан, – произнесла она уже другим тоном, – ты уверен, что справишься? Может, я бы приехала…

Она запоздало вспомнила предостережение майора Рыльцева и осеклась, но Стефан твердо заявил, что справится, а если возникнут накладки, то Моника подстрахует. Моникой звали его новую жену, которая в целом неплохо относилась к пасынку, а однажды даже сводила его в кино.

Разговор на этом завершился, они распрощались. Однако неприятные предчувствия остались тлеть тревожными угольками в душе Инги, мешая сосредоточиться на чтении и поиске информации в интернете. Она не оставляла надежд выкопать что-то, что помогло бы лучше понять невероятный феномен, который наделал столько шума и о котором уже заговорили по общегосударственным каналам телевидения.

С самого утра Инге позвонил Евгений и пригласил вечером на поминки. О том, что среду не следует занимать другими делами, он упоминал и раньше, но семья долго не могла определиться с точной датой, а потому пригласили в последний момент. Но Инга не возражала, на эту среду никаких важных дел у нее не было. Временно отстраненная от должности, она страдала от избытка свободного времени – такого непривычного, и даже чуждого ее натуре, – и любая возможность занять его чем-то осмысленным и интересным ценилась на вес золота.

Помянуть покойную Ирину Владимировну собралось совсем немного людей – только родственники и ближайшие друзья Наташи и Евгения. Все совершенно искренне скорбели о ее кончине, ведь женщиной она была не такой уж и старой и лишь недавно отметила семидесятилетие. Когда поминки подошли к концу и гости начали расходиться, Инга отвела приятеля в сторонку и пересказала свой разговор с майором ФСБ, на что Евгений заявил:

– Я тут подумал: может, пока загранпаспорт не забрали, свалишь отсюда? Тебе же есть, где приткнуться в Стокгольме.

– Мелькали у меня такие мысли, – призналась Инга, – но знаешь… кто бежит, тот виноват, а так не хочется доставлять им удовольствие и принимать на себя роль козла отпущения.

Они стояли на застекленном балконе, накинув на плечи куртки. Инга посасывала сигарету и цедила мелкими глотками белое вино. Прохладный ветер врывался сквозь открытые створки, ероша волосы, остужая разгоряченное острой едой и алкоголем тело.

– Сегодня третий день со смерти Рогова, – заметила Инга после некоторого молчания и подняла взгляд на Евгения. Тот запустил пятерню в черную, тронутую сединой шевелюру и покачал головой.

– Помню, – мрачно отозвался он, – ты говорила. У меня такое чувство, что сегодня опять кто-то умрет.

– Я в этом совершенно не сомневаюсь, – уверенно заявила Инга.

– Страшно…

Она пожала плечами.

– Мне скорее интересно. Жалко людей, безусловно, но теперь меня гложет любопытство – что это все такое? Руки чешутся до истины докопаться. Только не знаю как.

– У парней в серых костюмах тоже чешутся, – усмехнулся Евгений, – так что поосторожней там.

Инга докурила и под укоризненное цыканье Евгения запустила окурок куда-то на улицу.