Чтение онлайн

– Мне представляется, что вы чрезмерно суровы к нему. Я всегда воспринимал его фильмы как попытку создать новое направление, некий «неореализм» в рамках индийского коммерческого кино.

Услышав эту фразу, я отошла от спорщиков, и здесь ко мне присоединился Ашок.

– Позволь представить тебе хореографа... – сказал он и произнес имя, которое я не расслышала.

Я бросила взгляд на женщину, полное тело которой выпирало из шелковой блузки, и почему-то вспомнила изрезанное плечо Сами.

– А это один из наших лучших авторов, пишущих о...

Я вновь не разобрала, что сказал Ашок: то ли о политике, то ли о неолите. Безупречная физиономия, убежденная в своем абсолютном праве воспроизводиться в бесконечном количестве журнальных снимков и экранных кадров. Существо, политическое или неолитическое, или то и другое вместе, в любой ситуации превосходно знающее, кто оно, откуда и с какой целью оказалось здесь. Единственное, в чем он был не совсем уверен, – так это в уместности всех остальных, кто его здесь окружал.

И снова знакомый хрипловатый голос за спиной:

– Ничего сырого, все сварено и разложено по тарелочкам.

Ашок обернулся.

– А, Мистри, весьма польщен вашим приходом. Не знал, что вас интересуют проблемы охраны памятников культуры.

– Меня эти проблемы не интересуют, – ответил Калеб, улыбаясь мне. – Но, как известно, без негодяя теряется весь смак индийского фильма.

Повернувшись спиной к Калебу, я сказала:

– Это был прекрасный фильм, Ашок, но мне нужно хоть немного поспать. Или отдохнуть.

Мне хотелось, чтобы Ашок сам сменил выбранное мной направление беседы.

– В таком случае не знаю, что еще могу тебе предложить, – отозвался Ашок.

Я услышала удаляющиеся шаги Калеба и представила, что смог бы предложить он.

– Извини, Аш. Я чувствую себя чужой в толпе, состоящей из счастливых семейств. Подобные мероприятия посещаются совершенно одинаковыми людьми во всех странах мира. Они все совершенно неотличимы друг от друга. Различны только оттенки цвета.

– Наверное, твой отец был прав, когда сравнивал тебя с муссоном, – заметил Аш, и в его голосе прозвучала неожиданная горечь, – или с какой-нибудь другой всесокрушающей энтропийной силой.

– С чем, с чем?

– Если ты не против подобного эвфемизма, я называю энтропийными силами нежелание природы принимать навязываемый ей извне порядок.

– При всем отсутствии у меня классического образования я тем не менее прекрасно представляю, что такое энтропия. Беспорядок, – сказала я. – Второй закон термодинамики: все распадается. Закон, который определяет направление времени, как говорят. Если бы энтропия начала уменьшаться, время пошло бы вспять.

Перед кинотеатром остановился «мерседес» золотистого цвета. Задняя дверца распахнулась, и я села в машину. За руль сел Калеб. Когда я потянулась, чтобы захлопнуть дверцу, заметила, что Ашок наблюдает за мной со ступенек кинотеатра: его худшие подозрения подтвердились.

Я знаю, как зарождается циклон, но как формируется его курс? Словно новоокрещенный христианин, затвердивший Библию, я могла повторить наизусть метеорологическую поэзию Пиддингтона и прочесть в ней любой смысл, который соответствовал уже избранному мною курсу. Совсем не тот безопасный, выгодный путь по краю бури. Стрелка моего компаса указывала в самый ее центр. Курс на прямое столкновение.

Тур по городу, первый, второй, третий.

– Я хочу показать вам мой Бомбей, – сказал Калеб.

Город как лента конвейера, ведущая к хаосу. Он гнал машину на слишком большой скорости, и я старалась не замечать аварийные ситуации, которых нам чудом удавалось избежать. Вместо этого я разглядывала профиль Калеба, пытаясь отыскать в этом мясистом контуре хоть какой-то намек на ту классическую четкость линий, которая впечатляла на его юношеских фотографиях.

– Где вы впервые встретились с Проспером? – спросила я.

У Калеба сжались челюсти. Он, несомненно, вынужден что-то прятать от посторонних глаз.

– Я брал его с собой на пешие прогулки по городу, – ответил он. – Я водил его в кафе, где можно было поесть свежих мидий за пару пайсов, в места, где вам готовили еду из горсти сушеных кореньев и неочищенного риса. Вы же, наверное, представляете весь тот суровый реализм его фильмов, по которому критика сходила с ума. А ведь это я ему показал.

«Мерс» въехал на узкую улочку из деревянных домиков, разрушающихся от времени. Здесь повсюду были девушки: девушки, стоящие в дверях; девушки, выглядывающие из верхних окон. Улочка стонала от шума и воплей дешевых видеомагнитофонов, транзисторов и уличных торговцев. Мы ехали очень медленно, оказавшись захваченными потоком покупателей сексуального товара. Я слышала смешение всех языков субконтинента. «Чоли кай пичайяйяй... Чоли кай пичайяйяй... Чоли кай пичайяйяй...» Звуки этой песни неслись отовсюду.

– Фолкленд-роуд, – пояснил Калеб. – Две с половиной мили продажного секса. А это – клетки.

Зарешеченные помещения размером не больше вагонного туалета с раскрашенной девочкой-подростком, словно кроликом в магазине домашних животных. Стандартные деревянные будки для торговли чем угодно, которые можно найти на каждом базаре в Гуджарате.

– Я родился на этой улице.

Он свернул в переулок и припарковал там машину, отсыпав какому-то мальчишке целую горсть рупий за то, чтобы тот присмотрел за машиной.

– Пойдемте. – Калеб схватил меня за руку. Я попыталась высвободиться, но он крепко сжал мое запястье. – Вижу, вас очень интересует сохранение нашего духовного наследия. А я хочу показать вам свое.

На всех стенах были нацарапаны символы движения «Шив Сена». Мимо прошел старик с бронзовой курильницей на конце длинного шеста, который он мимоходом совал в открытые клетки с девушками.

– Чтобы не было вони, – пояснил Калеб.

Я обратила внимание на полного мужчину, стоящего на пороге одной из этих клеток и беседующего с женщиной постарше. За ними стояла совсем юная девчушка. Женщина задрала девочке юбку и указала на еще безволосые гениталии. Мужчина кивнул, дал женщине немного денег, и та задернула занавеску перед дверью, оставив его наедине с девочкой.