Чтение онлайн

— Да.

— Да… И что еще?

Она посмотрела на него. Злой огонек мелькнул в ее изумрудных глазах, но тут же потух, и Элизабет сказала:

— Да, милорд.

— До чего же прекрасно иметь послушную жену, — это было сказано наинежнейшим тоном. Его голубые глаза светились удовлетворением. — И это послушание не останется без награды. — Изящно, двумя пальцами он вытащил у нее из-за лифа кружевной платок.

Тонкая ткань, мягко скользнув по коже, словно прошептала ей на прощание: «Чем уступчивее ты будешь, тем больше получишь».

— А теперь — платье, — смиренно пробормотала Элизабет, ожидая, что ее покорность и уступчивость в скором времени будут щедро вознаграждены. — Расстегни его. — Она сладострастно потерлась спиной о столб кровати — точь-в-точь кошка, жаждущая удовольствия. Ее большая белая грудь почти целиком была видна в низком вырезе платья. Теперь, когда кружевной платок больше не скрывал этого захватывающего зрелища, трепещущие груди словно просились наружу, походя на два зрелых яблока, которые вот-вот сорвутся с ветки.

Натягивая шелковый шнурок, который все еще сковывал ее движения, Элизабет умоляла:

— Ну скорее же, Джонни. Мое платье… Скорее!

Одежда будто душила ее, липла к пылающей коже. Она жаждала освобождения, жаждала пьянящего прикосновения, способного утолить этот иссушающий жар…

— Но ты не попросила меня подобающим образом, — все еще привередничал Джонни, осторожно обводя пальцем ее пухлую нижнюю губку.

— Прошу вас, милорд, — тут же поправилась Элизабет, и ее зеленые глаза обсспокоенно заблестели, — пожалуйста, снимите с меня платье.

— Вот это настоящее почтение к мужчине! Разве можно устоять перед столь вежливой просьбой? — И, склонившись, он нежно поцеловал ее в порозовевшую шею.

Прильнув к нему, она жаждала безраздельно отдаться этому капризному кудеснику, почувствовать его прикосновения, поцелуи — везде, везде…

— Пожалуйста, Джонни, я не могу больше…

Немного отстранившись, он осторожно положил ладони на эти великолепные груди, не в силах оторвать от них зачарованного взгляда. Жар ее тела чувствовался даже под тяжелым шелком роскошного платья.

— Можешь, Элизабет, можешь, — возразил Джонни, не желая довольствоваться малым. Накопившееся раздражение, главенствующее в сумбуре охвативших его чувств, еще не нашло выхода. — Придется потерпеть…

Элизабет закрыла глаза. Каждое его прикосновение вызывало у нее конвульсивную дрожь. Это в самом деле становилось невыносимым.

— Не могу… — жалобно пролепетала она.

— Ты должна, — неумолимо отрубил он. Так раб и властелин наконец полностью поменялись ролями: женщина, которая со времен Хекшема помыкала им, теперь, как о величайшей милости, молила его о прикосновении.

— Стой смирно! — отрывисто приказал ей Джонни.

Элизабет немедленно повиновалась. Его резкий голос не оставлял никаких сомнений: стоит ей проявить хотя бы малейшее непослушание, и он сразу же уйдет. А этого никак нельзя было допустить. Ведь сейчас он был нужен ей больше всего на свете.

И она стояла — смирная, безмолвная, — в то время как он с напускным равнодушием, умело скрывая собственное возбуждение, расстегивал на ее платье один крючок за другим. Спальня наполнилась тишиной, которую можно было бы назвать полной, если бы не мерное щелканье крючков, шелест великолепного шелка под его гибкими, умелыми пальцами да возбужденное дыхание Элизабет, гулко разносимое под сводами просторной опочивальни. Так продолжалось до тех пор, пока не щелкнул последний крючок и тяжелая ткань с громким шорохом упала на пол.

— У меня есть еще одно условие, — проговорил Джонни.

В ее взгляде читалось сомнение, и все же она решилась:

— Я выполню все, о чем ты попросишь.

Подобная покорность вызвала у него ухмылку.

— Сейчас я развяжу тебя, чтобы ты смогла окончательно освободиться от своего платья. Но потом — снова руки за спину.

— Да-да, все что угодно…

Через несколько секунд богатый наряд бесформенной грудой лежал у ее ног. Потом Джонни опять осторожно завел ее руки за массивный столб, но не стал их связывать.

— Теперь тебя связывает только одно — твоя горячая страсть и потребность во мне.

— Вернее, в одной части твоего тела, — съязвила Элизабет, хотя и задыхалась от сжигавшей ее похоти.

— Всему свое время. Ты еще успеешь насладиться ею, — ответил Джонни с неподражаемым бесстыдством. — Послушай, а тебе обязательно носить эту штуку? — осведомился он в следующую секунду, проведя пальцем по обшитому кружевами корсету. — Не слишком ли она стесняет моего сына?

— Или дочь.

— Полагаешь, что я не должен забывать и о такой возможности, а? Намекаешь, что мои щит и меч могут остаться невостребованными?

— Отчего же? Дай их мне, — зло проговорила Элизабет. — Может, мне удастся расшевелить тебя, когда я приставлю меч к твоей глотке. А теперь, благороднейший милорд, чтоб вам пусто было, — продолжила она разгоряченным шепотом, — соблаговолите освободить свою недостойную рабу от остатков одежды да и свою снять не забудьте, чем весьма меня обяжете. И уж тогда, коли вашей милости будет угодно, исполните свой долг в отношении бедной женщины, которую видите перед собой.

От неожиданности Джонни едва не исполнил ее просьбу, однако вспомнил, каким насмешливым отказом отвечала она совсем недавно на его предложение руки и сердца. А потому, вовремя одумавшись, начал с преувеличенной медлительностью стягивать с нее исподнюю юбку, а потом и корсет, лишь усиливая ее страдания.

Справившись с этой задачей, он несколько секунд рассматривал стоящую перед ним женщину, внезапно потрясенный тем, что ее беременность — реальна. Ее формы, отличавшиеся прежде утонченностью, изменились, став, впрочем, еще более манящими.

— Ребенок во чреве изменил тебя — твои груди стали другими, — заметил он, открыв вдруг для себя, что до сих пор почти ничего не знал о том, что такое беременность. Это было так странно, так необычно…

— Теперь в них больше нежности, — прошептала она в ответ, отметив про себя, что в этот момент чувственными стали не только его прикосновения, но и глаза, в которых ранее гнездился холод.